Высоцкий — стенограмма концерта

концерты с рассказами

ТРИ КОНЦЕРТА

(Записи выступлений Владимира Высоцкого).

Концерт-лекция в Киеве

(24 сентября 1971 г.)

Уберите это. (Магнитофон.) Я просто предупреждаю: если сейчас будет включаться это все — я тут же прекращу. Договорились? Товарищи! Я совсем не потому, что я стесняюсь того, что я пою или пою что-нибудь предосудительное и не хочу, чтобы записывали, а просто это мешает. Когда перед глазами что-то крутится, это все неприятно.

Дорогие — теперь я уже могу сказать — друзья, потому что киевляне действительно стали нам друзьями!

Я прекрасно понимаю, зачем вы здесь все собрались, спасибо за теплые слова, которые авансом сказали мне. Я постараюсь их оправдать. Я знаю, что вы от меня ждете песен, я обязательно сегодня спою — все, что возможно. Особенно здесь, потому что в Москве я очень часто бываю вот в таких институтах, физических.

Значит, как построить сегодня программу? Просто петь? Но это тоже не так интересно — подряд, вы устанете. Я так много буду сегодня петь, что, наверное, нужно будет сделать паузы. Я хотел вначале все-таки несколько слов сказать о нашем театре.

Значит, мы организовались в Москве семь лет тому назад, семь с половиной уже. Мы — самый молодой театр московский. После нас в Москве не было организовано ни одного театра. Организовались мы следующим образом. В Москве на Таганке раньше была тюрьма. Это вы знаете прекрасно. Таганка печально знаменита своей тюрьмой, где были политические заключенные. И была такая песня: «Цыганка с картами, дорога дальняя…» Вы помните, да?  «Таганка, все ночи полные огня… сгубила ты меня. Таганка, я твой бессменный арестант, погибли юность и талант в стенах твоих». Вот видите, там погибали юность и талант, а потому, когда организовался наш Театр на Таганке, то тюрьму сломали к этому времени, а талант и юность, наоборот, процветали в нашем театре. Потому что начиная с главного режиссера нашего театра, который является — я убежден — очень талантливым человеком, и, кроме всего прочего, юность — тоже, потому что у нас актеры молодые. Состав в нашем театре очень молодой — до тридцати лет. В нашем театре нужно очень много двигаться и нужно много сил, для того чтобы работать на сцене. Потому что наше самое главное устремление в творчестве — это создание синтетического театра. Театра, в котором будут сливаться воедино много видов искусства одновременно: чтобы это был и балет, и опера, и драматический театр, и цирк, и пантомима, и буффонада и т. д. и т. п. Попытки уже были. В нашем спектакле «Десять дней, которые потрясли мир» это уже, так сказать, расцвело махровым цветом.

А первый спектакль был «Добрый человек из Сезуана». Мы, собственно, и начали с этого спектакля. Он был поставлен на выпускном курсе Щукинского училища главным режиссером теперешнего нашего театра Любимовым. Он был актером Театра имени Вахтангова, мниго снимался в кино. Вы его, может быть, даже помните — он играл Пятницу в «Робинзоне Крузо», это одна из самых знаменитых его ролей. Был тогда он молодой, и черным цветом его красили.

Когда был поставлен этот спектакль, он вызвал большой резонанс в критике и в публике. Этот спектакль многие не принимали, особенно на уровне кафедры. Считали, что это не нужное нам искусство, что красивость, что это все — эстетство и т. д. Потому что там даже ходят как-то такими квадратами, по пластике этот спектакль какой-то странный, много песен, зонгов, выходов на зрительный зал…

Но все-таки благожелателей было больше, и они вышли победителями. Была статья К. Симонова — прекрасная — в «Правде», и очень нас поддержал П. Капица, может быть, вы знаете об этом даже… Он большое участие принимал в открытии нашего театра и до сих пор является большим нашим другом. Я могу назвать еще много громких имен, но я этого делать не буду… Правда — нас поддержали, и вот мы открылись.

Первое время мы играли только спектакль «Добрый человек из Сезуана». Играли с удовольствием, потому что о был боевой спектакль, мы все время что-то пробивали, утверждали, говорили, что мы можем существовать, несмотря на то, что мы молодые… Ну играли мы его двадцать раз в месяц. Это невыносимо, честно говоря. И поэтому тал вопрос репертуара. Вы знаете, что обычно создается новый театр с новым драматургом. Это был театр Шекспира, театр Горького, театр Чехова — называется по имени драматурга. Сейчас такого нет — ни Шекспира, ни Горького, ни Чехова. Значит, мы начали организовывать театр Брехта. Это тоже сложно, потому что он уже организован. Существует «Берлинер ансамбль»— что же повторяться. Значит, нужно было какое-то свое, неповторимое лицо, и мы решили, что сейчас наиболее отвечает нашим запросам и устремлениям творческим поэзия и проза нашей литературы. Потому что они стоят выше сейчас, чем драматургия. И мы начали играть поэтические спектакли.

До этого мы поставили «Героя нашего времени», из-за того что нам срочно был необходим ремонт, а близился юбилей Лермонтова. И нам сказали: «Сделайте спектакль к юбилею, а мы вам — ремонт». Мы сделали спектакль к юбилею, нам сделали ремонт. Но крыша продолжала течь, и каков ремонт, таков был и спектакль, мы его очень быстро сняли с репертуара.

Ну и началась поэтическая линия, произошло такое возрождение поэтического театра. После двадцатых годов, после «Синей блузы», «Кривого зеркала» такого театра не существовало. И вот эти традиции мы возродили.

Начали работать с Вознесенским. Он сделал подборку стихов. И мы хотели сыграть всего один раз этот спектакль. Половину спектакля — мы, а половину — сам поэт. Этот спектакль «Антимиры» назывался и называется до сих пор. Ну мы сыграли, а нас попросили: «Оставьте, пожалуйста, спектакль, все-таки поэтических представлений давно не было на сцене». Мы думаем: действительно… репертуар-то нужен. И мы оставили. Вот с этого спектакля началась «самодеятельность» наша в хорошем смысле этого слова. Я без шуток говорю, потому что первый спектакль «Добрый человек из Сезуана» оформляли музыкально два наших актера—Хмельницкий и Васильев. И музыкально оформляли спектакль Вознесенского тоже Хмельницкий и Васильев. И я вместе с ними писал всевозможные номера для этого спектакля.

Надо вам сказать, что это у нас просто очень хорошая традиция. Мы почти все не только стоим на самой низшей ступени театрального искусства: знаете, над актерами еще режиссер, потом — драматург, потом — начальство, потом — Божья воля, так сказать, а мы — где-то внизу как исполнители. Так вот у нас это в меньшей степени. Мы все что-то внесли в наш театр, а вы прекрасно знаете, что, если больше вкладываешь — будь то ребенок, любимая женщина или мужчина, — это становится дороже. И поэтому каждый спектакль, в который вкладывается больше, нам дорог, и театр тоже очень дорог. И поэтому, когда спрашивают меня, уйду ли я из театра, я могу совершенно точно ответить, что этого никогда не произойдет. Хотя бы из-за того, что нигде более интересного творческого коллектива и работы такой не найдешь. Потому что все мы что-то делаем — пишем музыку, тексты, песни, интермедии, некоторые актеры даже пишут инсценировки, главный режиссер сейчас тоже написал инсценировку, так что варимся в своем соку, а это интересно.

Второй поэтический спектакль был «Павшие и живые» — спектакль о поэтах и писателях, погибших в Великой Отечественной войне. Вы знаете, у нас ведь всегда оригинальное художественное решение каждого спектакля, и наши представления можно играть только в этих декорациях. У нас вы никогда не увидите павильонов, построенных «изб» из «бревен»… Потому что все равно — обман. Никто же из вас не верит, что это настоящая изба. Ну так, похоже — «бревна»… У нас этого ничего никогда нет. Каждое оформление наших спектаклей несет в себе какую-то метафору. Ну, например, в спектакле «Павшие и живые», о котором я вам начал говорить, это — три дороги, по которым уходят и приходят герои. Приходят, читают свои стихи, идет новелла об их жизни, потом они уходят по дороге героев в задник ярко-красного цвета, который раздергивается, получаются такие щели… А впереди эти дороги сходятся к чаше с Вечным огнем, к медной чаше, в которой зажигается Вечный огонь, и весь зрительный зал в начале спектакля встает, чтобы почтить память павших минутой молчания. Мы всегда делаем какое-то необычное начало не для того, чтобы оно было необычным, а для того, чтобы ввести зрителя… Обусловить с ним правила игры. Вы знаете, когда дети договариваются играть в прятки или в войну, они говорят: «Ты — немец, я — русский». Или там: «У тебя — автомат, а у меня — винтовка», и они верят в это, у них голубые глаза, на них необыкновенно приятно смотреть. Хотя они не надевают касок и не сидят в танках, а сядут за кирпич — и это уже какой-то дзот — и им веришь.

Так вот в театре у нас — примерно по этому принципу. Истоки его в театре улиц, в театре площадном, брехтовском. Поэтому есть намек на декорации и как бы договор молчаливый со зрителями: мы будем играть в этих вот условных декорациях… Потому что театр ведь — искусство Условное. И вдруг мы сейчас, когда приехали в Киев, поняли и еще раз убедились, что это хороший ход. Зритель через пять—десять минут привыкает к этому и начинает следить только за действием и за теми мыслями, которые ему преподносят.

Потом был еще один поэтический спектакль, назывался он «Послушайте!». Мы его играем до сих пор. Его очень много критиковали, этот спектакль, но, несмотря на все, мы его отстояли и играем. По поэзии Маяковского инсценировку написал актер нашего театра Смехов в содружестве с Любимовым. Потом был поэтический спектакль — драматическая поэма Сергея Есенина «Пугачев». Тоже сделанный очень интересно—это помост, который спускается к плахе, в плаху вбиты два топора, и иногда эта плаха превращается в трон, когда ее накрывают блестящей материей… И, наконец, последний спектакль, который мы сейчас будем выпускать, — по поэме Евтушенко «Под кожей статуи Свободы». И по произведениям Пушкина, инсценировку эту написал наш главный режиссер Любимов в содружестве с собственной супругой. Значит, вот видите, такая поэтическая линия.

Теперь другая линия в нашем театре — это линия брехтовская, линия высокой гражданственности. И эта линия продолжалась в спектакле «Десять дней, которые потрясли мир» и в «Жизни Галилея» Брехта, и так далее… И, в общем, она тянется до сих пор и будет развиваться дальше.

Но я хотел сказать несколько слов о спектакле «Десять дней, которые потрясли мир». Это наша классика. Люди даже недоумевают, которые приходят на этот спектакль и в Москве. Потому что он начинается еще на улице. Известно, что революция — это праздник угнетенных и эксплуатируемых, и поэтому мы сделали этот спектакль как действительно праздничное зрелище. Еще на улице на гармошках, на балалайках играют наши актеры в форме революционных солдат и матросов. А у нас рядом ресторан «Кама». Оттуда выходят подвыпившие люди, они присоединяются к нам, танцуют… Может, думают, что пропустили какой-нибудь праздник престольный — Бог его знает. Потом они понимают, в чем тут дело, что это совсем другое. В театр их не пускают, но они рвутся тоже пройти в театр. Когда вы проходите в театр, там стоят люди со штыками и накалывают билеты на штык, пропускают вас. А в фойе за пирамидами винтовок мы поем частушки, песни, вам прикалывают красные бантики девушки в красных косынках. Плакаты висят времен революции, музыка играет. Еще в фойе, еще не вошли в зрительный зал, а уже вы введены в курс дела: сегодня мы хотим, чтобы у вас было хорошее настроение. Мы поем частушки, они заканчиваются так:

Хватит шляться по фойе, Проходите в залу. Хочешь пьесу посмотреть, Так смотри сначалу!

Все вздыхают облегченно, думая, что вот сейчас-то и начнется самое главное… Безобразие кончилось, откинемся на спинку кресла и отдохнем. Но не тут-то было. Выходят рабочий, матрос и солдат, стреляют в воздух; огонь, пахнет порохом… У нас театр маленький, слабонервных людей выносят… Но это было раньше, к этому сейчас уже привыкли, знают, что у нас всякие «чудачества». Но все-таки они работают на спектакль. Вот, и потом начинается действительно оправдание афиши: «Представление с буффонадой, пантомимой, цирком и стрельбой». Все это присутствует — вас не обманули. У нас есть большая пантомимическая группа. Многие из нас занимаются акробатикой, приобретают всякие цирковые навыки. У нас многие поют, многие играют на инструментах, даже на нескольких инструментах… В спектакле тридцать две картины, абсолютно по-разному решенных. Там есть элементы кукольного театра, кинематографа и реалистического театра, и балета, и пантомимы — все это один за другим, калейдоскоп картин. Двести ролей. Все мы играем по нескольку ролей сразу — и во многих наших спектаклях, так что иногда думаешь: «Что сейчас надевать?» — когда восемь ролей я играю в спектакле «Десять дней, которые потрясли мир». Я играю Керенского, потом — матроса-часового у Смольного, потом — белого офицера, потом пою зонги, потом — «отцов города», потом — анархиста и т. д., и т. д., и т. д. — видите, массу ролей.

Причем самое-то интересное—у нас в театре не гримируются, у нас нет грима. Ну в «Десяти днях…» — это маски, это вообще спектакль в гротеске сделан, там маски могут иметь место. А в других спектаклях, где играешь по нескольку ролей и никаких масок, это довольно сложно. Но в то же время самая большая похвала — это когда люди скажут, что вот он был Керенским, а потом вышел — и мы его не узнал и. Это самое приятное, значит, все сосредоточено (внутри). И поэтому, даже играя Галилея в «Жизни Галилея» Брехта, я никогда не рисую себе морщин, не клею париков седых, хотя я играю его от сорока до семидесяти пяти лет. И многие наши актеры так играют. Ну женщин, правда, не заставишь не гримироваться — уж ничего не поделаешь, они все гримируются, а мы — нет… Так что мы лучше сохраняемся, мужчины.

Последним спектаклем—я заканчиваю на этом рассказ о театре — был спектакль «А зори здесь тихие…», который здесь, в Киеве, приобрел наибольшую популярность у зрителей вместе с «Десятью днями…». Этот спектакль получил премию Театральной весны — действительно удивительное зрелище! Я считаю, что это самый высокий класс режиссуры — когда на ваших глазах из ничего, в условных декорациях, создается полная иллюзия обстановки того времени, военных лет. И действительно, так актеры и режиссер поднимаются до истинного трагизма.

Последняя работа театра — это «Гамлет» по пьесе, хорошей пьесе Шекспира, где я играю роль Гамлета. Ну мы не привезли это в Киев. Может быть, нас пригласят, и мы приедем на будущий год еще — просто не готовы декорации. Все волнуются из-за того, что ближайшая премьера— в Москве, через месяц мы должны это выпускать. Завтра в Москве у меня репетиция этого спектакля.

Вот и все, собственно, что хотелось сказать о театре. Сейчас я вам покажу две песни, написанные мной. Я ведь раньше тоже писал. Я давно очень пишу, с восьми лет, там всякие вирши, детские стихи, про салют писал… А потом, когда я был немножко постарше, я писал пародии всевозможные. Среди них так называемые «стилизации подблатные песни», за что я до сих пор и расхлёбываюсь. Я писал эти песни, от них никогда не отказываюсь, они мне принес¬ли пользу в смысле поисков формы, простоты языка, лексики простой. Но, к сожалению… как вам сказать… в общем, я их уже давно не пишу, никогда не пел с эстрады. А довольно много людей знают их и считают, что должен появиться перед ними человек: здесь вот — нож, вот тут — струйки крови, гитара сбоку растет.. Громадный, рыжего цвета человек с хриплым голосом, лет пятидесяти. Но это все неправда, как вы видите — «я не Байрон, я другой»… Значит, все эти сплетни, разговоры кончились, когда начал я работать в Театре на Таганке. Работаю я там уже почти восемь лет и начал писать песни для нашего театра.

Я написал в спектакль «Павшие и живые», о котором я вам говорил, несколько вещей. Позвольте, я спою вам, чтобы разбавить немного рассказ. Первая песня называется «Братские могилы», а эту песню я еще исполнил в картине «Я родом из детства».

На братских могилах не ставят крестов…

И еще одна песня, которая называется «Песня немецких солдат», — тоже из спектакля «Павшие и живые». В новелле «Диктатор-завоеватель», где я играю роль Чаплина и Гитлера одновременно, там выходят несколько немецких солдат с засученными рукавами, бравые и наглые, какими они шли в начале войны. Ну, как они уходили — тоже все знают, но тогда они шли уверенно.

Солдат всегда здоров…

Ну еще несколько слов вот о чем. Есть такое впечатление, что актерская профессия — больше всего цветы, лавры и медные трубы. Но дело в том, что это не совсем верно. Конечно, это правда, у нас их больше, может быть… Но это естественно: конечная цель всякой работы — приносить людям какую-то радость. У других эта отдача происходит позже, в науке, наверное, намного дольше… А в театре это сразу — видно, как работаешь, и видно для зрителей — хорошо или плохо, все сразу ясно. В этом смысле, наверное, работать в театре приятно. Но это довольно трудная профессия, потому что денег задаром у нас никому не платят, и правильно делают… Нет, платят, конечно, некоторым… Но я думаю,что это пережитки, и их изживают. А работаем мы так. С девяти до десяти многие из нас занимаются пластикой, движением. Мы приходим, надеваем спортивные костюмы и работаем как акробаты. Потому что в некоторых спектаклях приходится это делать. Вот в «Десяти днях…», кто видел, помнит, что в роли Керенского у меня есть элементы акробатики. Потом — с десяти до трех — у нас репетиция, потом — три с половиной часа перерыв, явка на спектакль, вечерний спектакль — так что времени на личную жизнь не остается, лучше личной жизнью заниматься в стенах театра. Поэтому так много семей в нашем театре — пар таких семейных… Ну вот и все. О театре, если возникнут какие-то вопросы, я с удовольствием вам на них отвечу.

А сейчас я скажу несколько слов о кинематографе и о песнях, которые я писал для кино. Дело в том, что последние годы я снимаюсь в кино, и обязательно меня просят писать туда песни, чтобы я их сам исполнял. Ну потом какие-то бывают периоды — кому-то вдруг кажется, что мне нельзя выступать и петь песни. Почему-то кто-то решает — на себя берет такую ответственность… вы знаете, есть люди, которые почему-то хотят от нас что-то защищать. Есть такие… странные люди, но все-таки удается и петь, и писать песни — это в последнее время.

А начал я сниматься двенадцать лет тому назад, в ролях таких веселых парней, которые не очень задумываются про эту жизнь. Я это играл с удовольствием, потому что мы все хватались вначале за любую работу — кино, ну как же! Все люди тщеславные, все хотят славы зачем-то. А в кино аудитория колоссальная — несколько десятков миллионов человек. И мы брались, в общем, за все, что ни попадется. Я играл в «Карьере Димы Горина» такого человека, шофера Там, правда, приобрел побочную профессию — водил самосвал, так что кусок хлеба под старость лет есть… В кино большие возможности в каком смысле: вы же прекрасно все знаете, что с детства в каждом сидит страсть к перемене мест, все хотят каких-то дальних стран, новых людей. А кино снимается в тех местах, где происходит действие поэтому много поездок, много новых встреч; великолепные места, чудесные. Я бывал везде. Когда заходит разговор: «Был ли там?», я совершенно естественно отвечаю: «Был» — Магадан, Дальний Восток, Архангельск, Киши¬нев, Чоп, Закарпатье, Юг, Средняя Азия… Да, правда, был, потому что я довольно много снимался в кино, и потом — я сам очень люблю ездить. В этом смысле это все замечательно, хотя это тоже довольно сложное дело — кинематограф. Потому что все время отрываться от дома сложно.

Ну так вот, я поиграл сначала людей, которые все время приставали к девушкам почему-то. И я должен был это делать тоже. А кино же—самый реалистический вид искусства. В фильме «Карьера Димы Горина» я должен был приставать к Тане Конюховой в кабине машины, пытаться ее обнять. Я долго отказывался — тогда был молодой, скромный человек, а она — известная актриса. «Я — нет, я — не буду…» Но все очень настаивали, говорили, что это нужно по сценарию, и Таня Конюхова сама говорила: «Володя, смелее!» Я осмелел, значит… Долго отнекивался, не соглашался, но наконец согласился, и это было очень приятно. А потом наступает возмездие! И вот должен был бить по физиономии Демьяненко Саша, который играл Горина. Там все происходило по-настоящему, девять раз! Там нельзя обмануть, поэтому я действовал по Евангелию — подставлял другую щеку, чтобы не распухала одна сторона больше другой. В другом фильме, «713-й просит посадку», опять я должен был делать то же самое. И то же самое со мной делал другой актер, Отар Коберидзе. Он — человек восточный, темперамент у него — глаз горит, думаешь: «Ну убьет сейчас!..»

Я пропускаю этот период, специально в шутку о нем говорю — я к нему несерьезно отношусь, хотя были очень приятные встречи и поездки. Но — не более того. Потом были еще фильмы всякие, которые я не люблю… А один из них я запомнил — «Штрафной удар», потому что я там сам выполнял трюк, а именно — прыжок с лошади, сальто назад, когда она шла на препятствие. Нам сейчас ведь запрещают выполнять трюковые съемки, самим актерам. Вы знаете, что погиб Женя Урбанский… Он погиб в пусты¬не при выполнении трюковой съемки — «прыжок с бархана на бархан». Это очень сложная была съемка, и он выполнял ее сам…

А тогда мы делали сами, и я долго тренировался, для того чтобы делать этот трюк. Должен был с одной лошади делать сальто назад и перепрыгивать в другое седло. Ну это только в страшном сне может быть и в кинематографе. Ну я в седло, конечно, не попадал, но выпрыгивал, действительно, отталкиваясь от седла, делал сальто назад, а там внизу ловили.

С тех пор не приходилось особенно рисковать, за исключением одного фильма — «Служили два товарища», где я играл роль белогвардейского поручика Брусенцова. И в конце, когда он стрелялся, должен был падать с борта, метра три с половиной, в полной одежде в воду. Вода была плюс три, это март месяц, в Одессе. Долго уговаривал режиссера, он разрешил. Почему? Потому что там есть спасательная команда, они приносят спирт… растирать после каждого дубля, так что к четвертому разу говоришь: «Еще хочу!»

Серьезная, сознательная моя работа началась с фильма «Я родом из детства», где я играл роль капитана-танкиста, который горел в танке. Этот фильм снял мой большой друг — Витя Туров. Запомните эту фамилию, скоро выйдут его картины, называются — «Война под крышами» и «Сыновья уходят в бой», две серии фильма. Я туда писал песни и пел их под оркестр, сам исполнял, хотя и не снимался в этой картине. Это человек интересный, он правда делает хорошее кино.

И вот я играл человека, в тридцать лет седого, искалеченного, который горел в танке и лежал в госпитале. Я туда писал — первый фильм, куда я писал свои песни, тексты и музыку. ‘

Я всегда пишу и текст и музыку, и сам исполняю — певцам не даю. Они, правда, берут сами, но с этим ничего не поделаешь.

Так вот в этой картине были песни и «Братские могилы», и «Звезды»… А одна из них в фильм не вошла, но, так сказать, разошлась все-таки по рукам… Выпал из картины весь эпизод госпиталя, поэтому нет в фильме этой песни. «Песня о госпитале».

Жил я с матерью и батей…

С тех пор я в кинематографе почти во всех картинах пою песни. Один из таких фильмов называется «Вертикаль» — это предмет для очень серьезного разговора, это можно устроить вечер таких альпинистских и туристских песен. Я только хочу сказать несколько слов о горах, чтобы отдать дань одному из самых прекрасных уголков природы. Дело в том, что там не только красиво и чистый воздух, вы прекрасно знаете, я не для рекламы. Там замечательный народ… Там есть возможность понять, что ты за человек, понять лучше людей, которые с тобой. Проверить себя — можно с тобой пойти в разведку или нет. Есть там возможность для этого, потому что есть ты — люди, которые с тобой идут в связке. Здесь и природа, и случай — его величество Случай.

Я писал много о горах; все, что я о них думаю, я написал. Я присутствовал один раз при гибели — почти при гибели известного нашего альпиниста Живлюка, в группе ЦСКА. Они шли на штурм пика Вольная Испания, и их побило камнями. Я считаю, что в альпинизме нельзя устраивать соревнования. Они хотели раньше «сделать» вершину, чем предыдущая группа. Живлюка убило. Группа трое суток находилась вот на таком карнизике. Вообще, ведут себя там удивительно. Как в бою, и обстановка приближена к боевой. И поэтому — «руки тянутся к перу, перо — к бумаге». Я написал тогда песню, которая называется «Здесь вам не равнина». И потом через год я снова приехал в горы и увидел, что слова этой песни высечены на могиле трех погибших ребят, они погибли на спасательных работах. Не все погибают, конечно. Но довольно опасное это дело — альпинизм. Ну опасно, в общем, везде, только об этом меньше говорится. Может балкон упасть или машина наехать — никто не может избежать того, что предназначено, или какого-то случая. Ну а в горах это более известно, и, как говорят, «всегда погибают лучшие». И на могиле погибших альпинистов я видел камень, на котором высечены слова этой песни. Значит, больше говорить ничего не приходится. Мне показалось, что эти наши песни были им нужны.

Я не буду петь песни из фильма «Вертикаль», потому что вы знаете. А я спою новую, которая называется «К вершине», посвящается она погибшему в Альпах Михаилу Хергиани— известному нашему альпинисту, великому альпинисту, которого английская королева называла «Тигр скал».

Ты идешь по кромке ледника…

Потом был фильм «Короткие встречи», где я играл роль геолога. Это был все «бородатый» период. Я надолго осел в Одессе, поэтому очень многие считают, что я одессит. Это неправда, я москвич, хотя во втором поколении — киевлянин. Я здесь довольно часто бывал, хотя живу в Москве. Ну а в Одессе я снимался в пяти картинах, несмотря на то что не все эти картины принадлежали Одесской киностудии, а некоторые просто снимались в Одессе на натуре.

Были «Короткие встречи», где я тоже исполнял песни, а потом были сразу две картины параллельно — «Служили два товарища» и «Интервенция», и обе эти картины снимались в Одессе в одно и то же время, а потом—в Ленинграде. Играл я там двух разных людей. Это был белогвардейский поручик Брусенцов, который, когда убеждается, что белое дело проиграно, пускает себе пулю в рот на палубе корабля, отправляющегося за границу. И второй человек — Бродский, большевик, подпольщик. Прообразом его был Ласточкин, известный разведчик тех времен. Фильм «Интервенция», к сожалению, еще не вышел на экраны, а «Служили два товарища» уже прошел… И он тоже погибает, этот Бродский, идет на расстрел, но как-то менее беспокойно, без истерики, зная, что все, что он мог сделать в этой жизни, он сделал. Так что пришлось умереть за полгода в двух разных ролях, и я в это время, снимаясь, ночевал то в поезде «Москва-Ленинград», то «Москва-Одесса», то «Одесса-Москва», так что после этого плохо было спать, нужно было, чтобы кто-то тряс постель. Действительно, очень сложно, когда работаешь в театре, параллельно сниматься в кино.

Потом был фильм «Хозяин тайги»… «Опасные гастроли» — это последняя картина. Это фильм, многократно обруганный и похваленный в прессе. Ну я отношусь к критике, как всегда, осторожно. Мне кажется просто, что критиковали нас не с тех позиций — нельзя говорить: «Как же так! О революции…» Это не о революции фильм. Фильм, просто затрагивающий один из эпизодов, когда подполью помогали актеры. Могут же помогать подполью актеры Малого или Академического театра?! А почему не актеры варьете? Так что я считаю, что это фильм развлекательный, к нему так и надо было относиться.

Ну вот, пожалуй, и все. Я не хочу вам петь песни из фильма, я думаю, что вы хотите послушать новые какие-то вещи, верно? А то, что в фильмах, это многие из вас знают, а кто не знает — ничего не потерял, потому что песни в «Опасных гастролях» стилизованы под «одесские» песни, под какие-то шансонетки тех лет, под романсы тех времен — начала века. Как мог, так и сделал. Писал, так сказать, без знания дела, но, в общем, кое-что, говорят, получилось…

А сейчас я уже конкретно перейду к песням. Я буду петь серьезные и веселые, грустные и шуточные песни, перемешивать их. Вы знаете, что я много писал о войне и даже получаю много писем о том, что «не тот ли вы Володя Высоцкий, с которым мы выходили из-под Вязьмы из окружения…»

Я хочу спеть вам песню, это новая песня, которая называется «Разведка боем». Это такая операция во время войны, когда добровольцы выходили на переднюю линию, открывали огонь, немцы обнаруживали свои огневые точки, а потом их подавляли огнем. Это была очень опасная операция, почти смерть. Во многих случаях погибали люди.

Я стою, стою спиною к строю…

Смешно как бывает. Я здесь, в Киеве, играл двадцать спектаклей с лишним за двадцать дней, было много всевозможных шефских выступлений и выступлений таких, как у вас. Очень зовут и приглашают — вероятно, есть какой-то интерес и к песням, и ко всему. И все-таки в залах находятся люди, которые потом пишут, что «вот он приехал и выступал с сомнительным репертуаром», пишут в министерство. Меня очень удивляют эти люди — зачем же они тогда сидят? Если им стыдно слушать «сомнительный репертуар», то пусть они уходят, правда? Я, например, в этом репертуаре не сомневаюсь, и многие люди тоже. Это так просто, к слову, такая преамбула, чтобы перейти от трагизма к комедии.

Теперь — несколько шуточных песен, которые называются «песни спортивного цикла». Я задумал написать целый большой спортивный цикл, который будет включать в себя… если возможно, будет охватывать все виды спорта, я постараюсь это сделать… А?

Из зала.«Спортлото».

В ы с о ц к и й. Нет, про «Спортлото» у меня уже есть одна песня, я еще не пою ее, потому что нет мелодии. Это такая шуточная песня про спорт. Спорт ведь дает большие возможности для драматургии, там столкновение явное. Драматургия — это же столкновение. Там боксеры — они друг друга просто бьют, все ясно. Играют команды — каждая хочет победить. В этом смысле легче писать. И вот послушайте, пожалуйста, песню, которая называется «Утренняя гимнастика».

Вдох глубокий! Руки шире!..

Интересно смотреть на выжидающие глаза… мол, ну сейчас-то и начнется. Нет, уж началось, уже заканчивается. Нет, я шучу.

Я хочу спеть вам две шуточные песни, касающиеся индусов. «Песня о буддизме»… «О переселении душ». Вы ведь знаете, что мы не умираем, а переселяемся — кто куда сможет, тот туда и переселяется.

Кто верит в Магомета, кто — в Аллаха, кто — в Исуса…

Вот песня, еще одна, называется «Песенка про йога». «Йогы, хто воны таки» — вот сейчас идет такой фильм у вас. Вот они кто такие:

Чем славится индийская культура…

Вы очень похожи на Иннокентия Смоктуновского, вам говорили это, да? Говорили? Я серьезно. Я не для того, чтобы вы все смотрели, я просто не мог не сказать, я все время смотрю, и мне как-то немножко… Потому что Кеша был у меня на концерте как-то однажды инкогнито. Я думал, может быть, опять…

Вот я вам хочу еще спеть песню, которая называется «Человек за бортом»:

Был шторм, канаты рвали кожу с рук…

На вопросы о своей личной жизни я не отвечаю. Но тут вопрос поставлен творчески: «В каком фильме она будет сниматься?» Я не знаю еще, в каком она будет сниматься фильме. Достаточно, да? Значит, я хочу вам… Что такое? Почему такое волнение? Что случилось? Вот послушайте еще одну шуточную песню, называется «Песенка ни про что, или Что случилось в Африке»:

В желтой, жаркой Африке…

О! А там, между прочим, идет вовсю писанина, магнитофонщики, такие счастливые. Наверное, много новых песен у них. Вы у них перепишите…

Послушайте песню, которая называется «Москва — Одесса»:

В который раз печу «Москва — Одесса», Опять не выпускают самолет. А вот прошла, вся в синем, стюардесса, как принцесса. Надежная, как весь гражданский флот. Откры…

Забыл. Забываю почему-то. Как?

Из зала: «Самый дальний закуток!»

Высоцкий: Не-ет! Что такое? «Открыты Киев, Харьков, Кишинев… » А? Да я не знаю, первая, первая строчка. Ну что такое. Это вы понимаете! Склероз! Первый признак. Я уже все время забываю на этом месте. Значит, будем считать, что это так… Ну бывает выпадение! Вы знаете, и на сцене бывает такое. Просто пропала строчка. Я ее миллион раз пел, эту песню! Может, проскочим еще раз? А?

В который раз печу «Москва — Одесса»…

Я прошу вас, не вызывайте меня… Дело вот в чем: я даже перевыполнил сегодня свой план, последнюю песню я не предполагал петь. Я никогда не пою так, что — вроде спел, закончил, потом вызвали — еще… Нет, все, что я хотел, с самого начала до конца я для вас сделал. Я благодарен вам за то, что вы в свое рабочее время… в обеденный перерыв. Значит, всего хорошего.

Вы знаете, вот я сейчас позвонил в Москву—там все на картошку выезжают. Тоже — отдел закроют, и все уезжают на картошку. Скоро, может быть, будет движение наоборот — из деревни в город. Наверное, будут в научные отделы из колхозов вводить, они будут заниматься здесь…

Ну ладно. Всего хорошего, большое спасибо и — до свидания!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.