Найдите ее – и вы узнаете, что в некоторых российских фирмах сегодня, в 21 веке, заставляют ходить сотрудников по офисам с плакатами на груди «Я дура» , «Я провинился» и т.п., подбегать к шефу бегом в определенном темпе, и все это в свободное от пения корпоративных гимнов и тренингов время (кстати о тренингах: полюбуйтесь на один из них на этом видео)…

Эти люди (категорически отказывающиеся называть себя рабами) стали ими не сразу – их постепенно приучали к зависимости от «хозяина». Поэтому очень важно в любой ситуации сохранять собственное достоинство, понимать, где проходит граница между законным требованием/рабочими обязанностями  < – - и – - > эксплуатацией и моральным садизмом. Быть может, об этом неприятно говорить, но гораздо неприятнее делать вид, что ничего не происходит – и однажды оказаться с плакатом на груди.

- – -

Цитата из книги

На начальственной галерейке стоит человек незаметной наружности. Среднего роста, средних лет. На нем даже не костюм, а удобная неброская одежда. Уютный свитер, любимые джинсы. Он смотрит вниз.

Сверху офис похож на муравейник. Обитатели, правда, покрупнее. Но такие же молчаливые и целеустремленные. Тщательно причесанные и гладко одетые. Они снуют между столами, переносят бумаги с места на место, говорят по телефонам, стучат по клавиатурам, что-то перебирают в папках. Прилежно трудятся, как их насекомые братья. Ни на что не отвлекаются. Все непрофильные сайты надежно заблокированы ай-ти отделом. На каждом компьютере установлена программа-шпион, делающая снимок экрана раз в пять минут. На стенах торчат видеокамеры. Они пишут не только изображение, но и звук. Всех видно. Всех слышно. Про всех всё известно и понятно. Никто не тратит время зря. Потому что каждая секунда принадлежит хозяину. Тому, кто сейчас смотрит сверху вниз.

Только что он позвал секретаршу. Она идет недостаточно быстро. Или ему так кажется? «Вернись на место!» Она возвращается. «Ко мне!» — командует он. Она идет. Нет, конечно же, она идет слишком медленно. Какой-то прогулочный шаг, черт знает что… «На место!» Она снова возвращается к своему столу, замирает в ожидании. «Ко мне!» Она начинает идти. «Стоп!» Она задирает голову и смотрит недоуменно. «Когда я зову, ты должна бежать! Понимаешь, бе-жать! Не идти, не гулять, не ковылять, а бееежаааать!!!» Она быстро возвращается на исходную позицию и бежит. И еще раз. И еще. Человек в уютных джинсах и любимом свитере сдержанно кивает — урок усвоен.

Серые воротнички… Сколько исторических книг написано о жизни рабовладельцев, господ, крепостников. Как мало — о жизни рабов. Не о бунтовщиках (от Спартака до Тайлера Дардена ), а о рабах, довольных своей долей. Может, и впрямь есть что-то успокаивающее во всем этом: строгом режиме, жестком регламенте, в той полной ясности, что освещает ярким светом всю жизнь подчиненного — каждую минуту — от заката до рассвета?

Без гнева и пристрастия, без обличений и классовых чувств — эта книга о войне. О войне человека с рабом, о битве, который каждый ведет в одиночку. Сам с собой. Некоторые проигрывают до начала сражения. Капитулируют без сопротивления. Некоторые воюют, думая, что вот-вот наступит победа — дайте только выплатить кредит, раздать долги, купить приличный ноутбук. Эта книга — о жертвах и героях, о рядовых и полковниках, о реющих над схваткой и прячущихся в окопах.

Война начинается по расписанию — ровно в 9 утра. Заканчивается, когда повезет… А может, не заканчивается вовсе. Как любая серьезная война

«Иди, выгуляй моих собак!» — директор протягивает программисту сворку с двумя рвущимися борзыми… Сотрудники ай-ти отдела смотрят угрюмо, но молчат. Когда лай стихает вдали коридора, кто-то самый умный поясняет: «Нас тут набирали всех с высоким индексом С — повышенная лояльность… Специальными тестами проверяли».

А вот, на другой галерейке, в другом офисе, сидит другой босс. Ничем не напоминает первого начальника — высокий, статный. Рабочий день завершен, а он проводит встречу сотрудников со своей семьей: с женой и маленьким ребенком. Это абсолютно добровольно… Сотрудники сидят кружком, напряженно улыбаясь. Босс играет на фортепьяно. Его красавица-жена показывает семейные фотографии. Уйти из этого милого круга чревато серьезными последствиями… Время — полвосьмого вечера, но никто не спешит по домам. «Семейные ценности» являются частью политики компании — не беда, что дома сотрудников будут ждать их собственные семьи.

Офисное рабство невозможно без рабов.

Эта книга — и памятка, и памятник, и просто сохраненная память.

Реальные истории. Раздавленные судьбы. Бунты без последствий. Бои с правилами, которые не соблюдаются.

- – -

Книга Ирины Драгунской по взрывной силе, новизне фактов, храбрости и масштабам воздействия сравнима с «Путешествием из Петербурга в Москву» Радищева.
Дмитрий Быков

Это блестящий текст, но помимо того, что он блестящий, он (по крайней мере лично мне и нескольким людям, чувствующим так же, как я) очень близок.

Все это вполне можно воспринимать как манифест.

«Инициирующая проза». От цитаты не удержусь, хотя читать надо все (по ссылке выше):

Грин не уводит от России, а, как и было сказано, приводит к ней другим путем. Его проза — не описывающая, не констатирующая, но инициирующая. Читатель Грина воспитывает в себе те самые чувства, которые позволяют счастливо жить именно в России: мечтательность, бескорыстие, упрямство, способность к поступку, презрение к слишком долгой рефлексии, преданность, благодарность, склонность ко всему избыточному и непрагматическому, парольное умение выбирать и узнавать своих, способность уйти от бессмысленной конфронтации и выстроить альтернативу; азарт, горячность, страстность, желание жить, умение не заниматься ненужным и нежеланным; наконец — способность построить тот мир, в котором хочется жить. В гриновском мире — хочется, он заразителен и соблазнителен, и Россия в силу своей огромности и щелястости устроена так, что в ней множество ячеек, где этот мир можно себе построить, не слишком пересекаясь с прочими. Стратегия строительства и последующего сохранения такого мира отлично описана в «Колонии Ланфиер»: если от НИХ нельзя защититься оружием — можно бросить ИМ горсть золотого песка, и они сами передерутся (хотя «Ланфиер» — не только и не столько про это, а еще и про то, как смешон сверхчеловек, зависящий от капризной и корыстной субретки).

Грин учит тому, что мечта осуществима, что счастье — результат конкретного усилия, и об этом — не только хрестоматийные «Алые паруса» (в них как раз самое интересное не Ассоль и не Грэй, а Каперна), но скорее прелестный рассказ «Сердце пустыни». В России важно быть не прагматиком, а мечтателем, потому что в этой нелинейной стране степень исполнимости желания прямо пропорциональна не количеству вложенных усилий, а силе вашей личной жажды, интенсивности вашей веры. Здесь сбывается не то, ради чего много работаешь или толкаешься локтями, а то, чего действительно очень хочется (иногда это то, в чем себе не признаешься). Цель в России достигается по диагонали: работаешь на один результат, а получаешь другой, непредсказуемый. Но зато мечты, как правило, сбываются — если только по пути к ним научишься отвергать суррогаты, как оттолкнул несколько подделок герой «Крысолова».

Главное же: в России побеждает тот, в ком есть сила жизни, желание жить и категорическое нежелание иметь дело с подлецами; побеждает непрагматическое благородство, а вовсе не ползучее приспособленчество. Где-то в мире, может быть, и нужно делать карьеру, а в России она сжирает все силы, и когда вырастишь свой пресловутый крыжовник — нет уже ни сил, ни желания его есть. Зато тот, кто, не поступаясь собой, занят бесполезным и увлекательным, — глядишь, и намоет золотого песка, нужного только затем, чтобы подарить его какой-нибудь сумасшедшей туземке.

(…) Что до ахматовского отзыва «Перевод с неизвестного», это, если вдуматься, комплимент. Вся литература — перевод с неизвестного, с божественного. Назад, к Грину — а точнее, вперед, к Грину. К литературе, дающей читаелю концентрат счастья. Видит Бог, русский читатель это заслужил.

(…) едва только первоначальный пафос любви успеет показать нам край иной, лучшей действительности – с другим принципом и законом жизни, как мы сейчас же стараемся воспользоваться подъемом энергии вследствие этого откровения не для того, чтоб идти дальше, куда оно зовет нас, а только для того, чтобы покрепче укорениться и попрочнее устроиться в той прежней дурной действительности, над которой любовь только что приподняла нас; добрую весть из потерянного рая – весть о возможности его возвращения – мы принимаем за приглашение окончательно натурализоваться в земле изгнания, поскорее вступить в полное и потомственное владение своим маленьким участком со всеми его волчцами и терниями; тот разрыв личной ограниченности, который знаменует любовную страсть и составляет ее основной смысл, приводит на деле только к эгоизму вдвоем, потом втроем и т. д. Это, конечно, все-таки лучше, чем эгоизм в одиночку, но рассвет любви открывал совсем иные горизонты.

Вот какая высота! И до чего же плоска и пошла по сравнению с ней вся скудная любовная мысль дядюшки Фрейда – сублимация и прочее…

P.S. Почему-то только недавно осознала, что совершенно не интересуюсь (за редчайшими исключениями) современной, только что наваянной литературой, музыкой, а заодно – нашумевшими современными событиями в культурном мире и проч. Хотя вроде бы тут (во внешней реальности) все время что-то происходит, магазины ломятся от бестселлеров, пафосные концертные залы – от исполнителей. Вроде как «надо быть в курсе», а не хочется. 

У  всего этого есть очень простое объяснение. Время ограничено. Есть еще непрочитанные великие книги и не открытая мной для себя лично музыка и великие авторы, пускай жившие в другое время и в другом месте, для искусства такие барьеры несущественны; общаться прежде всего надо с ними, тем более что и влечет именно к ним, а не к всякой ерунде, на которую попросту жаль драгоценного времени. А по большей части в современной внешней культ.жизни всё какое-то плоское, маломерное, хотя и чрезвычайно быстро плодится. И хотя среди всего этого разнообразия ерунды есть крупицы чего-то настоящего, но выискивать их – это ж сколько надо убить времени и сил, да еще захламив свое сознание при этом!

В моей жизни был эпизод, когда мне довелось столкнуться очень близко с чем-то подобным (это было то же начало, что описывает Бердяев, пусть оно и не называлось антропософией, не важно). На очень короткий период времени я почти начала погружаться в эту стихию – меня едва не спровоцировало пойти в ту сторону внезапное, нежданное, изумительное виртуальное общение с одним очень талантливым человеком. Тогда эта стихия маскировалась совершенно под иное, я не знала, с чем имею дело, и мое счастье, что при «очной ставке» все мое существо воспротивилось, я почувствовала резкое отторжение того, что слышала и что до меня пытался донести этот человек, а точнее те силы, что стояли за ним. После этого был важный для меня период, когда многое пришлось для себя осознать и сформулировать; потом я ездила в Индию и снова столкнулась с теми же силами, но теперь я их уже знала «в лицо». Только теперь я вполне отдаю себе отчет в том, КАК мне повезло, что  я вовремя остановилась.

Читая сейчас Бердяева, я вспоминаю слишком хорошо все, что мне пришлось тогда увидеть, о чем (против воли) догадаться. Бердяев пишет о мистической атмосфере, которая была в России 1910-х годов, он объясняет ее требованиями тогдашнего времени, но я с печалью вижу «эхо» этих строк в нашей современной жизни. Привожу здесь цитату:

«В это время вокруг меня процветали всякого рода оккультические течения. Наиболее интересно было течение антропософическое. Оно увлекало более культурных людей. Вяч. Иванов был связан с оккультизмом, и одно время на него имела влияние А. Р. Минцлова, эмиссар Р. Штейнера в России. Андрей Белый сделался антропософом. Молодые люди, группировавшиеся вокруг “Мусагета”, все были захвачены антропософией или другими формами оккультизма. Искали тайных обществ, посвященных. Подозревали друг друга в причастности к оккультным организациям, В разговорах были оккультные намеки. Старались обнаружить оккультные знания, которых в действительности не было. Я признаю существование оккультных дарований в человеке. Но у большей части людей, увлеченных в то время оккультизмом, я никаких оккультных дарований не замечал. Ультраправославный П. Флоренский тоже был причастен к оккультизму. Это связано было с его магическим мироощущением, и в нем, может быть, были оккультные способности. Я говорил уже, что в ранней молодости, в личной своей жизни я столкнулся с оккультизмом, связанным с индусскими Махатмами. У меня была отрицательная реакция, и я вел борьбу с этими веяниями. Мое отношение к оккультизму сложно вот почему. Я не могу признать всю сферу оккультных явлений шарлатанством или самообманом, не могу объяснить эти явления исключительно психопатологией. Я допускаю существование оккультных сил в человеке и оккультных явлений, еще не исследованных научно. Оккультные течения проходят через всю историю человечества с первобытных времен. Во все времена также существовали оккультные общества и ордена. Это должно что-то значить, иметь какой-то смысл. Это явление требует углубленного объяснения. Не думаю также, чтобы всю сферу оккультных явлений можно бы отнести к действию сил демонических, как думают многие православные и католики. Наиболее противоположными христианству я считаю формы оккультизма, заменяющие религию и придающие себе религиозное значение. Моя критика оккультизма, теософии и антропософии связана была с тем, что все эти течения космоцентричны и находятся во власти космического прельщения, я же видел истину в антропоцентризме и самое христианство понимал как углубленный антропоцентризм. В антропософии, которую я знал лучше и по книгам и по людям, я не находил человека, человек растворялся в космических планах, как в теософии я не находил Бога, Бог также растворялся в космических планах. Популярность оккультических и теософических течений я объяснял космическим прельщением эпохи, жаждой раствориться в таинственных силах космоса, в душе мира, а также неспособностью церковного богословия ответить на запросы современной души. Но темой моей жизни была тема о человеке, о его свободе и его творческом призвании. Оккультизм есть сфера магии по преимуществу, то есть необходимости, а не свободы. Магия есть господство над миром через познание необходимости и закономерности таинственных сил мира. Свободы духа я не видел у людей, увлеченных оккультизмом. Они не владели оккультными силами, оккультные силы владели ими. Антропософия разлагала целость человеческой личности, потрошила душу не менее психоанализа. Она усилила разложение личности у Андрея Белого, не помогла ему собрать и концентрировать личность. Некоторые антропософы производили на меня впечатление людей одержимых, находящихся в маниакальном состоянии. Когда они произносили слова “доктор (то есть Штейнер) сказал”, то менялось выражение глаз, лицо делалось иным и продолжать разговор нельзя было. Верующие антропософы гораздо более догматики, гораздо более авторитарны, чем самые ортодоксальные православные и католики. Мне хотелось больше ознакомиться с антропософией, которой начали увлекаться близкие мне люди. Благодаря знакомству с антропософами я получил возможность прослушать цикл лекций Р. Штейнера, которые он прочел в Гельсингфорсе в антропософической ложе. Я многое там ощутил. Атмосфера была мне очень чуждой, и я все время вел с ней борьбу. Сам Штейнер, с которым я познакомился, произвел на меня сложное впечатление и довольно мучительное. Но он не произвел на меня впечатления шарлатана. Это человек, который убеждал и гипнотизировал не только других, но и самого себя. У него были разные лица, то лицо добродушного пастора, он и одет был как пастор, то лицо мага, владеющего душами. В нем было что-то аскетическое и страдальческое. Вероятно, главным соблазном его была власть над душами. Редко кто производил на меня впечатление столь безблагодатного человека, как Штейнер. Ни одного луча, падающего сверху. Все хотел он добыть снизу, страстным усилием прорваться к духовному миру.

Книги Штейнера мне всегда казались скучными и малоталантливыми. Обыкновенно говорили, что это популяризация и что нужно слушать его курсы, чтобы оценить его. Но в курсе о Бхагават-Гите, который я прослушал в антропософической ложе, я нашел совершенно то же, что и в книгах. Разница лишь в том, что у Штейнера был ораторский талант, литературного же таланта не было. Его манера говорить была магическим актом овладения душами при помощи жестов, повышений и понижений голоса, меняющегося выражения глаз. Он гипнотизировал своих учеников, некоторые даже засыпали. А. Белый, который в то время почти совсем не знал немецкого языка, тоже подвергся гипнотическому воздействию. Штейнер читал еще публичную лекцию о свободе воли, которая показалась мне очень посредственной и философски не интересной, как не интересна его философская (не теософическая) книга “Философия свободы”. Из пребывания в Гельсингфорсе я вынес некоторое поучение и еще более укрепился в своей критике антропософии и оккультизма вообще. Я это выразил в статье в “Русской мысли”, которая вызвала негодование антропософов. Нужно еще сказать об А. Р. Минцловой, которая одно время играла большую роль в литературных кругах, увлекающихся оккультизмом.

С А. Р. Минцловой я встретился впервые в Петербурге у В. Иванова. Я тогда мало обратил на нее внимания. После преждевременной смерти Л. Д. Зиновьевой-Анибал А. Минцлова приобрела огромное влияние на В. Иванова в качестве утешительницы. Утешение носило оккультный характер. Больше внимания я обратил на Минцлову, когда она приехала в Москву для уловления в антропософические сети А. Белого и молодых людей, группировавшихся вокруг него. Она была послом Штейнера в России. Через нее рассчитывали получить посвящение. Это была некрасивая полная женщина с выпученными глазами. В ней было некоторое сходство с Блаватской. Внешность была скорее отталкивающая. У нее были только красивые руки, я всегда обращал большое внимание на руки. Минцлова была умная женщина, по-своему одаренная, и обладала большим искусством в подходе к душам, знала, как с кем разговаривать. Я-воспринимал влияние Минцловой как совершенно отрицательное и даже демоническое. С ней у меня было связано странное видение. После ее приезда в Москву вот что произошло со мной: я лежал в своей комнате, на кровати, в состоянии полусна; я ясно видел комнату, в углу против меня была икона и горела лампадка, я очень сосредоточенно смотрел в этот угол и вдруг под образом увидел вырисовавшееся лицо Минцловой, выражение лица ее было ужасное, как бы одержимое темной силой; я очень сосредоточенно смотрел на нее и духовным усилием заставил это видение исчезнуть, страшное лицо растаяло. Потом Женя, которая обладает большой чувствительностью, видела ее в форме змеи, с которой мне приходилось бороться. Минцлова чувствовала мое враждебное к ней отношение и хотела его преодолеть. Это привело к тому, что в следующее лето она на два дня заехала к нам в деревню в Харьковскую губернию, по дороге в Крым. Разговоры с ней были интересны. Но ей не удалось склонить меня на свою сторону. Очень странно было ее исчезновение. Из Крыма она вернулась в Москву. Через несколько дней после возвращения она вышла с приятельницей, у которой остановилась, на Кузнецкий мост. Приятельница повернула в одну сторону, она в другую. Она больше не возвращалась и исчезла навсегда. Это еще более способствовало ее таинственной репутации. Молодые люди, во всем склонные видеть явления оккультного характера, говорили то, что она скрылась на Западе, в католическом монастыре, связанном с розенкрейцерами; то, что она покончила с собой, потому что была осуждена Штейнером за плохое исполнение его поручений. Такие лица, как Минцлова, могли иметь влияние лишь в атмосфере культурной элиты того времени, проникнутой оккультными настроениями и исканиями. В этой атмосфере было много бессознательной лживости и самообмана, мало было любви к истине. Хотели быть обманутыми и соблазненными. Терпеть не могли критики. Все захотели быть приобщенными к истинному розенкрейцерству, как это было у нас в масонских течениях конца XVIII и начала XIX века. Но тогда было больше наивности. У людей есть неистребимая потребность играть в жизни роль, быть приобщенным к чему-то самому главному, к центру, определяющему человеческие судьбы. Человек сознает свое значение и играет роль то от того, что он причастен к центру революционной деятельности, к революционному комитету, определяющему движение, то от того, что причастен к самому подлинному, наиправославнейшему православию, то от того, что причастен к оккультному ордену, посвящен в оккультную традицию. Во всех случаях действуют одни и те же психологические пружины. Во всех случаях человек надеется возвысить себя не через личные качества и достижения, а через причастность к играющим роль группировкам. В десятые годы XX века в России многие культурные, но творчески бессильные молодые люди более всего мечтали о том, чтобы быть приобщенными к тайне розенкрейцерства. И молодые девушки влюблялись в тех молодых людей, которые давали понять о своей причастности к оккультным обществам, как в другие годы и в другой обстановке влюблялись в тех молодых людей, которые давали понять о своей причастности к центральному революционному комитету. Эротика всегда у нас окрашивалась в идеалистический цвет. В 30 годы она носила шеллингианский характер, в 60 годы нигилистический, в 70 годы народнический, в 90 годы марксистский, в начале XX века она приобретала окраску “декадентскую”, в десятые годы XX века она делалась антропософической и оккультической. Это явление смешное, в нем обнаруживается недостаточная выраженность личности, но оно свидетельствует о русском идеализме.

Очень характерной фигурой описываемого времени был Андрей Белый, человек больших дарований. Временами в нем чувствовались проблески гениальности. У этой очень яркой индивидуальности твердое ядро личности было утеряно, происходила диссоциация личности в самом его художественном творчестве. Это, между прочим, выражалось в его страшной неверности, в его склонности к предательству. С А. Белым у нас были странные отношения. У меня была к нему симпатия. Я очень ценил его романы “Серебряный голубь” и “Петербург”, написал о них две статьи, в которых даже преувеличил их качества. А. Белый постоянно бывал у нас в доме, ел, пил и даже иногда спал у нас. Он производил впечатление друга дома. Со мной он постоянно соглашался, так как вообще не мог возражать в лицо. Потом внезапно на некоторое время совершенно исчезал. В это время он обыкновенно печатал какую-нибудь статью с резкими нападениями на меня, с карикатурными характеристиками меня. То же он делал и с другими своими друзьями, с Мережковскими, с Э. Метнером, с Г. А. Рачинским, с В. Ивановым. У меня было такое впечатление, что он сводил счеты за то, что, соглашаясь с глазу на глаз, не будучи согласен, он отыгрывался в ругательных статьях. Рассчитывать на А. Белого нельзя было ни в каком отношении. Он стал штейнерианцем, но в известный момент стал смертельным врагом Штейнера и писал о нем ужасные вещи, потом опять вернулся в лоно штейнерианства. В лето 17 года он был страстным почитателем А. Ф. Керенского, был почти влюблен в него и изображал свои чувства у нас в гостиной посредством танцев. Но потом он также был увлечен большевизмом и увидел в нем рождение нового сознания и нового человека. Одаренность А. Белого была огромная, и в его творчестве было что-то новое. Но он не мог создать никакого художественно совершенного произведения. Наиболее оригинальны были его “Симфонии”, форма совершенно новая. А. Белый – самая характерная фигура эпохи, более характерная, чем В. Иванов, который был связан с культурными эпохами прошлого. В. Иванов – настоящий ученый, у него огромные знания. У А. Белого знания были сомнительные, он все постоянно путал. У него были симпатии к германской духовной культуре, и он вдохновлялся германскими влияниями. Но он не знал как следует немецкого языка и ничего по-настоящему по-немецки не прочел. А. Белый характерен для разных течений начала века, потому что он не мог оставаться в чистой литературе и в эстетическом сознании, его символизм носил мистический и оккультический характер, он отражал все духовные настроения и искания эпохи. Он был одержим ужасами и страхами, роковыми предчувствиями, смертельно боялся встреч с японцами и китайцами. Он был несчастный человек, у него была тяжелобольная душа. Иногда он бывал очарователен. На него трудно было сердиться. Он чувствовал себя одиноким, хотя был окружен друзьями и даже обожанием. Пошатнулся образ человека, и Белый более всех отразил это в своем творчестве. Я же считал своей миссией бороться за образ человека.»

Бердяев, «Самопознание»

-

См. также: Синтез искусств, мистика, Скрябин, светлое и темное

Я сидела, груженая по своему обыкновению скрипкой и всякими вещами, и с увлечением изучала одну книжку, полезную в моих последних интеллектуальных поисках. Книжка – энергоёмкая, синтез слова и математики, а с последней у меня всегда было туго, так что изучение требовало от меня всех душевных сил.

И вот я так ехала; сменялись станции метро; а рядом сидел человек с пивом, уже в хорошей кондиции, всё это время завороженно глядящий в мое декольте.

И вот, наконец, он не выдерживает, наклоняется ко мне и так доверительно мне говорит:

- Девушка!! Такое старье читать нельзя!!!

Тон у него очень убедительный, не терпящий возражений.

Я молчу, читаю дальше.

Человеку мое молчание кажется тягостно.

- Ну хоть как называется-то книжка? – интересуется он.

Я  показываю ему обложку, прекрасно понимая всю прелесть и юмор ситуации. Человек с пивом (о, неотснятая фотография!) наклоняется ко мне и смотрит:

- и отшатывается. Все оставшиеся мне станции он ехал надувшись, отодвинувшись от меня.

Вот цитата из книги.

«В клавирной книжечке Анны Магдалены Бах, второй жены великого кантора, есть небольшая песня:

В оригинале она озаглавлена «Aria di Giovannini». Друг Гёте, Карл Фридрих Цельтер, высказал предположение, что эта песня написана влюбленным Бахом, в шутку итальянизировав­шим свое имя: Джованнини — уменьшительное от Джованни, то есть Иоганн. Однако тот, кто полагает, что вся музыка в нотной книжечке сочинена самим Бахом, будет разочарован, узнав, что композитор не является автором и трети этих пьес. Так же обстоит дело и с «Арией Джованнини».

Джованнини — действительное историческое лицо, правда, он более известен под именем граф Сен-Жермен. Впрочем, у него имелась еще дюжина других имен, по большей части ари­стократических. Это был знаменитый проходимец и авантюрист (тип, в свое время весьма процветавший — вспомним Калиостро, Казанову и др.). Все подобные «плейбои» XVIII века от­личались от нынешних главным образом тем, что кое-что умели. Так, граф Сен-Жермен был хорошим скрипачом, выдавал себя за химика и физика, заставил говорить о себе как о механике, враче, композиторе и писателе, к нему обращались также как к знатоку живописи. Им интересовалась сама мадам де Помпадур. Но в конце концов в Брюсселе он оказался вовлеченным в сомнительную денежную аферу. Невольно возникает вопрос: как такой тип затесался в семейный музыкальный альбом Бахов?

В Англии Сен-Жермен опубликовал «Favourite Song» («Любимую песню»). В ней есть следующий оборот:

Она явно напоминает Арию Джованнини из «Клавирной книжечки». Впрочем, почему бы авантюристу не сочинить красивую песенку?»

Я уже рассказывала, что периодически запускаю руку в архив своих предков и вылавливаю оттуда всякие интересные вещи.

Вот что попалось мне на этот раз в книжном шкафу. Это книжка А.Грина (роман «Золотая цепь»), которую нам в детстве читала мама. Только позже, когда мы выросли, мы оценили по достоинству тот факт, что этот самый экземпляр  автор подарил нашему дедушке, литературоведу Д.Д. Благому, в далеком 1925-м году.

Вот надпись на обложке книжки (обветшавшей со временем, читанной-перечитанной), еще с буквами i и ять:

«Софии Рафаиловне и Дмитрию Дмитриевичу Благим от автора на тихую и добрую память. А.С. Грин. 6 ноябрь 1925 г.»

Дальше надпись продолжается, но листок порван – он пропутешествовал всю эвакуацию, пережил войну, мало ли что могло случиться, из-за чего он порвался… Как жаль! Там явно было еще что-то интересное.

София Рафаиловна была первая жена нашего дедушки. Он ее очень любил, они рядом похоронены на кладбище в Переделкино.

Когда-то, в годы гражданской войны, они жили в Коктебеле (наверное, именно в тех краях общались с Грином?)
У папы (Дмитрия Благого – пианиста и композитора) есть в  незавершенных мемуарах любопытные факты об этой  коктебельской жизни.

Перепечатываю их здесь (кстати, впервые! мемуары папины не были никогда нигде напечатаны, так что оцените эксклюзив):

«Слово Коктебель было у меня на слуху гораздо раньше, чем сам я оказался в этом месте. Не знаю, как это произошло, но думаю, мама не раз говорила с Натальей Михайловной о Волошине и его окружении, кажется, весьма скептически оценивая тамошний их образ жизни. Очень много воспоминаний о Коктебеле хранил, конечно, отец, некоторое время обитавший там в начале гражданской войны. Но вряд ли он слишком распространялся на эту тему хотя бы с той же мамой, ибо период этот вообще был в его жизни довольно смутным – особенно для последующего автора «Социологии творчества Пушкина». Даже много позднее, когда разговор у него с Софией Рафаиловной (его первой женой) заходил об их общих коктебельских воспоминаниях, многое мне, уже взрослому человеку, оставалось неясным, хотя фигурировали там весьма конкретные факты. Например,  как спасала вышеупомянутая София Рафаиловна Осипа Мандельштама, оделяя его продуктами и вещами первой необходимости, которыми он якобы затем ни много ни мало как спекулировал (!). Или как переданный какому-то братишке-матросу для расстрела «буржуй» Д.Д. Благой был великодушно отпущен этим «братишкой» и как с этого момента – выражаюсь схематично – буржуазная психология в нем уступила место прямо ей противоположной».

P.S. К слову: только что я совершенно случайно наткнулась в мемуарах Анастасии Цветаевой (я их обожаю, кстати, и провела с ними в обнимку все новогодние каникулы!!) на одну любопытную для меня фразу. Анастасия Ивановна пишет о том, как она пошла к писателю Потапенко за помощью для его бывшей жены, и там есть такое упоминание:

«Он жил в доме Герцена, где я бывала у Благих, где видела Мандельштама и брата Сони Парнок, Валентина Парнаха«.

Ужасно жаль, что она не стала вдаваться в подробности. Ведь для меня это была бы – зацепка, возможность пролить свет на какие-то семейные истории…  Я дедушку не застала, и про дом Герцена поэтому ничего не знаю. Ну ничего – может быть, попадется еще какая-нибудь случайная находка…

Наконец-то я прочитала и отсканировала некоторые страницы последнего неоконченного романа Набокова -  той самой рукописи, которая не сгорела.

Вся эта история до сих пор немало занимает мое воображение: в набоковском манускрипте оказалось полно  всяких загадок и тайн, удивительных параллелей между литературой и реальностью и шуток судьбы.

Как и обещала, делюсь с вами  историей, сюжетом книги и некоторыми отсканированными фрагментами рукописи (они будут даны ближе к концу этой страницы – в реальную величину).

Что же там под обложкой

Итак, я не стала следовать увещеваниям людей, которые призывают к бойкоту этой книги (об этих людях и о том, почему они это делают – позже), и заказала себе на Амазоне «Оригинал Лауры» – в оригинале. Издание Knopf чудесно – (при всем моем уважении к «Амфоре»)  -русскоязычная «Лаура»  все-таки проигрывает англоязычной. 

К своему удивлению я получила толстенный том! Очень вкусно сделанный.

За супером в виде обгорающего пепла обнаружилась сама по себе обложка такая, что у поклонников всяческих черновиков и манускриптов должно просто дух захватить.

Вот она:

Когда держишь книгу в руках, возникает полная иллюзия того, что на ткани, которой обтянута обложка, действительно написано что-то карандашом. Даже ловишь себя на мысли, что написанное сотрется, если слишком «лапать» обложку.

А что же внутри? На пепельно-серых страницах  –  факсимиле черновика (каталожных карточек, на которых Набоков карандашом записывал сюжетные ходы своих романов). Ниже – расшифровка текста печатными буквами.

Карточки перфорированы: можно вырезать их, чтобы потом при чтении переставлять местами,   получая каждый раз новые варианты развития романа. Так работал над своими рукописями сам автор.

На обороте страниц воспроизведена в точности изнанка карточек (Набоков обычно перечеркивал ее крест-накрест, все тем же карандашом, чтобы не было путаницы).

Понимаете, какой это подарок для всех людей, страстно влюбленных в книги, в рукописи и манускрипты, и для всех почитателей Набокова?

А вот и первый знак, который должен занять наше воображение.

На лицевой стороне обложки воспроизведена последняя карточка, на которой роман обрывается. Что там написано? Синонимы одного и того же: «стереть», «уничтожить», «вычеркнуть», «удалить», «ликвидировать»  и т.д. Автор искал верное слово, чтобы отразить главную тему книги…

Главную тему? О, я забежала вперед. А ведь я должна была начать с самого начала – рассказать историю этого чудом уцелевшего черновика.

История «Лауры»

Если вся эта история – не мистификация (а видимо, нет, раз есть рукопись, которая была выставлена в одном из крупнейших аукционных домов) и не шутка Набокова (несмотря на второе название книги – «Умирать смешно»), то это один из блестящих примеров шуток судьбы.

Этот роман дошел до нас чудом – он должен был быть уничтожен. Как известно, писатель не успел его завершить и завещал сжечь рукопись.

И хотя обычно с завещаниями не шутят, есть основания усомниться в том, насколько твердым было желание Набокова уничтожить «Лауру». Дело  в том, что у него и раньше были подобные порывы: например, «Лолиту» он пытался сжечь аж дважды, и оба раза ее  спасла семья. Вероятно, в этот раз ситуация была бы схожей, если бы Набоков не умер, унеся с собой в могилу тайну – были ли его слова о сожжении «Лауры» окончательными или он произнес их в порыве перфекционизма и мучительных сомнений в себе, свойственных всем гениям?

Родственники писателя оказались перед непростой задачей. С одной стороны – последнюю волю близкого человека необходимо выполнять, а с другой стороны – рукописи, как известно, не горят, и кто знает, может быть автор, находясь где-то в иных мирах, уже раскаялся в своем опрометчивом высказывании.

Вдова Набокова на протяжении оставшихся ей лет жизни так и не решилась сжечь «Лауру», и только уже умирая сама, завещала сделать это сыну – Дмитрию Набокову.

Отягощенный двумя завещаниями, сын писателя жил, не зная, что же ему делать с несчастной Лаурой.

Десятилетиями рукопись лежала в швейцарском банке, а Дмитрий Набоков советовался с целым миром: жечь или не жечь.

Газеты, критики, литературоведы и просто все, кому не лень, давали Дмитрию прямо противоположные советы.  

Вот что человечество думало по поводу так называемой «дилеммы Дмитрия». Лагерь этиков-моралистов провозглашал, что роман надо немедленно отправить в топку, и почему-то сравнивал издание «Лауры» с выставлением напоказ грязного нижнего белья (и как только такие странные ассоциации могут возникнуть в связи с таким юным и невинным существом, каким является любой черновик!).

Но были  и те, кто не видел ничего высокоморального в сожжении рукописей гениев. Эти люди напоминали, что  и другие писатели в порыве перфекционизма пытались уничтожать свои труды.

Будто бы и сам Данте собирался перед смертью убить свою «Божественную комедию», и Кафка завещал сжечь все свои произведения (включая «Замок»). Если бы их в свое время послушали – мы бы не досчитались многих шедевров всемирной литературы. 

Дилемма была слишком сложной. Шли десятилетия. В итоге Дмитрий Набоков и сам приблизился к весьма солидному возрасту, и, видимо, не желая этот груз перекладывать еще на чьи-то плечи, он все-таки книгу – издал, поставив во всей этой истории точку.

На свет появился один из самых любопытных романов, спрятанный под обложкой в виде обгорающего пепла.

«Этики» тут же призвали все человечество бойкотировать «Лауру» и ни в коем случае не заглядывать под ее обложку. Мы роман не читали, говорили они, но ежу понятно, что написанное там не соответствует тому высокому месту, которое Набоков занимает в истории всемирной литературы… Позор сыну писателя, продавшемуся за грязные деньги… и т.д.

Все это очень смешно (когда это черновики, да еще находящиеся на самой ранней стадии,  сравнивали с готовыми, доведенными до блеска романами?), и напоминает столь же смешной случай из истории музыки.

Однажды чрезмерно ревностные поклонники творчества Моцарта хотели сжечь все его письма (!!!), потому что из них было ясно, что композитор в жизни был не прочь пошло пошутить и вообще был каким-то разочаровывающе  мелким типом.

Чтобы потомки не усомнились в авторе «Реквиема», некое общество Моцарта и предлагало сжечь всю переписку гения. По счастью, это не было выполнено и мы, по крайней мере, знаем, какой Моцарт был человек.

Лауру  – точно так же, как письма Моцарта –  уничтожать не надо было. Хотя и по другой причине. Читая эти «фрагменты романа» (так обозначен жанр на обложке), мы действительно, как говорит Дмитрий Набоков, «заглядываем в творческую мастерскую писателя».

Есть и еще одна причина – самая главная. Но чтобы понять ее, мы должны попробовать понять сюжет.

Сюжет
 

Невероятное совпадение! Эта книга – как раз про болезненную, невротическую тягу к самоуничтожению.

Какой-нибудь единственный образ ухватить нельзя (это все-таки черновик), есть только некая область, мерцание смысла, «звуковой шлейф», но  природу этого «звукового шлейфа» определить нетрудно.

Кто такая Лаура?  Это не женщина, это книга. Книга в книге! Да еще с тем же названием.

Эту вымышленную книгу в книге («Лаура» или «Моя Лаура» – в черновике название не устоялось) написал незадачливый поклонник теперь уже настоящей героини книги – женщины по имени Флора.

Из набоковской рукописи явствует: авторское «я» того романа в романе – застенчивый, неуверенный в себе человек, невротик, совершающий акт уничтожения своей возлюбленной путем ее  описания в книге.

Кто такая Флора? Не вполне ясно. Зато ясно одно ее свойство. Ее Набоков ассоциирует с книгой. С очень сложной книгой,  ненаписанной, недописанной, переписанной… (С чем-то вроде недавно изданной «Лауры», которую мы держим в руках?)

В той «книге в книге» описана и смерть «Лауры», то есть Флоры.  Любопытно, что сама она не хочет читать этот абзац, хотя подружка ее убеждает, что он рассмешит ее до колик, потому что эта смерть – «самая сумасшедшая в мире»:

Еще более интересный персонаж в рукописи Набокова – ученый профессор, который женат на Флоре. Этот человек научился стирать, уничтожать, растворять в небытии собственное тело, а затем восстанавливать. Он ставит на себе опыты, погружаясь в транс, вызванный какими-то восточными медитативными техниками, а может быть наркотическими препаратами, а может и тем и другим сразу (в черновике встречаются как фармакологические термины, так и отсылки к буддизму).

Почему-то процесс само-стирания, уничтожения, доставляет герою романа… ни с чем не сравнимое наслаждение.

Наслаждение от самоуничтожения?

Да, но – с возможностью не исчезнуть навсегда, а воскреснуть по собственному желанию.

В одной из карточек ученый сообщает читателю, что он уничтожил себя по крайней мере раз пятьдесят, и все пятьдесят раз успешно восстанавливал себя обратно, причем ни один орган не пострадал от таких странных экспериментов.

Вообще вся эта его деятельность, которой он предается, пока никого нет дома, напоминает своеобразную наркоманию, только какого-то странного фантастически-психического свойства. 

Название «Умирать весело» (или - «прикольно», как сказали бы сейчас) явно связано именно с этой линией сюжета.

Вспомним теперь, как Набоков завещал сжечь «Лауру». Как он ранее пытался сжечь другие свои книги. Прямо как тот самый ученый, одержимый страстью к самоуничтожению…

Образы танцуют где-то вокруг этих двух тем – человек-книга, уничтожение, стирание, исчезновение…

Кружатся, как бабочки вокруг огня лампы.

Вот такой черновик держал в своих руках Дмитрий.

Мог ли он уничтожить эту оду уничтожению, не поделившись всей этой сумасшедшей историей с человечеством? Не думаю.

Первый нелинейный роман

То, что роман издан –  большая удача для всех нас.  Мы теперь можем оценить  по достоинству все эти необычайные переплетения литературы и реальной жизни. И при этом – любоваться рукописью  Набокова. А  разве может что-нибудь быть интереснее, чем рукописи и манускрипты?

Но есть и еще кое-что.

То, как издана Лаура («роман в фрагментах», возможность переставлять карточки местами, комбинировать, получать собственные варианты сюжета), отсылает нас к одному явлению, основоположником которого считается не Набоков, а совсем другой человек.

Речь о Милораде Павиче (тоже, к сожалению, недавно умершем, причем примерно в те же  дни, когда вышла «Лаура»)  и о  так называемой нелинейной прозе, отцом-основателем которой он считается.

Нелинейная литература – это когда текст читать можно не с начала до конца, а в какой-то иной последовательности, переставляя фрагменты текста местами. У Павича был, например, роман в виде карт таро – это близко к тому, что представляет собой «Лаура».

Впервые о нелинейной прозе заговорили после того, как в 1984 году появился на свет «Хазарский словарь» Павича. Хотя на самом деле эта традиция древняя, уходящая вглубь веков, и связана она с литературными играми (которые, кстати,  Набоков очень любил).

Если не заглядывать далеко в историю и говорить только о   XX веке, то еще до Павича существовала, например,   так называемая комбинаторная литература. В сборнике сонетов Раймона Кено «Сто тысяч миллиардов стихотворений», появившемся в 1961 году, каждая стихотворная строчка была напечатана на отдельной полоске бумаги. Эти полоски можно было отгибать и комбинировать, получая все новые варианты стихотворения.

Но то была поэзия. А если говорить о прозе, то получается, что именно «Лаура» (над которой Набоков работал в 1975-77 годах, то есть едва ли не за десятилетие до появления «Хазарского словаря») – оказалась первым, или одним из первых примеров «нелинейной прозы XXI века».

Хотя так вышло не волей автора, а волей судьбы.

(c) Анна Благая

17.12.2009

P.S. В романе есть еще несколько любопытных параллелей с жизнью; я не успеваю все их записать сейчас, хотя некоторые уже нашла. Поэтому воспринимайте то, что прочли выше, тоже как в некотором роде черновик. Он, вероятно, будет дописываться и уточняться. – А.Б.

/ из книжки стихов «Летела Птица», Л. Завальнюк /

О книжке узнала здесь

Всё – музыка
И потому
Ничто не музыка. Камни -
Музыка,
но они молчат.
Полет птицы – музыка.
Но мы слышим взмах птичьего
Крыла,
Не сам полет.
А именно полет-
Музыка.
Мысли – тоже музыка,
Если изъять смысл.
Смысл – тоже музыка,
Но без слов.
Когда мы заодно с миром,
«Одно» – музыка.

… Еще в последние дни (как и во все другие) у меня множество валяется дома книжек, открытых на самых интересных страницах. (Я привыкла заниматься скрипкой, параллельно путешествуя во времени и в пространстве посредством книг).

Великолепная, среди прочего, книжка наркома иностранных дел СССР Чичерина о Моцарте, того самого наркома, который говорил: «В моей жизни были революция и Моцарт»  (этот человек был, судя по его труду, тончайшим музыкантом, и отрывки из книжки я еще перепишу сюда или на аштрей).

Чрезвычайно любопытная книжка «Лунная соната и Кошачья фуга», которой я тоже еще обязательно поделюсь…

За последние дни я набросала раздел о синтезе искусств и наук на аштрее и переделанный раздел «Музыка». Скоро будет.

А, еще! Совершенно изумительный фильм Тарковского «Каток и скрипка». Удивительно тонкая, прозрачная вещь. Всего сорок минут – не то видеоарт, не то клип, не то движущаяся импрессионистическая фотография. Ради этого стоит мне научиться обрабатывать видео и резать его на кусочки. Научусь – буду делиться