Высоцкий — стенограмма концерта

концерты с рассказами

(Концерт-лекция в Ивантеевке, 26 января 1976 г.)

 

На братских могилах не ставят крестов…

 

Добрый день! Я спел с самого начала песню, а не начал сразу читать лекцию — просто, чтобы показать вам, что я — это я, и еще — намекнуть, что сегодня все-таки петь я буду. Лекция лекцией, а иллюстрации будут. А так как я много занимаюсь стихами и песнями, я обязательно должен показывать то, что делаю в театре и кино. Но все-таки называется наша сегодняшняя встреча «Поэтический театр и роль музыки и поэзии в решении художественного образа в театре и кино».

Вам видно все? А то меня осветили снизу — как мертвец я выгляжу, да?

Я работаю в Москве, в московском Театре на Таганке. Если кто-нибудь слышал об этом театре или, может быть, даже видел спектакли нашего театра, то вы знаете, что у нас очень много музыки и поэзии. И даже эмблема, шуточная эмблема нашего театра — в спектакле «Час пик», когда главное действующее лицо распахивает плащ, и у него на плаще, с внутренней стороны, на подкладке нарисована гитара. Есть такой символ. Многие наши актеры играют на гитарах, исполняют стихи и песни замечательных наших поэтов и свои — мы в нашем театре не только играем, не только являемся исполнителями, актерами, но еще являемся, по силе возможностей, авторами.

Когда начался театр? Это было одиннадцать лет тому назад — начался он со спектакля «Добрый человек из Сезуана». Этот спектакль был поставлен Юрием Петровичем Любимовым, главным режиссером нашего театра, на выпускном курсе Щукинского училища с молодыми ребятами и девушками. Кончили они учиться, и решили этот курс не распускать, а спектакль сохранить. И спектакль этот перешел к нам в театр, и с него мы начали. И вот в этом спектакле сразу проявилась линия театра на поэзию и музыку. А именно — здесь Брехт вместе с драматическим текстом одновременно написал еще несколько зонгов — песен. Можно было и читать их просто со сцены, а можно было и исполнять. И мы пошли по второму пути. Слуцкий перевел Брехтовские зонги, и их очень много на протяжении спектакля. Исполняют их все персонажи, почти каждый персонаж имеет отдельную песню, но есть много песен, которые исполняются «от театра».

Я в этом спектакле играю роль безработного летчика Янг Суна, мне тоже довелось исполнять очень интересную песню. Мне кажется, что это не только не отвлекает, как говорится, людей от того, что происходит на сцене, а, наоборот, еще углубляет понимание характера человека, которого ты играешь. Этот человек, которого я изображаю, отчаялся, работы у него нет, он любыми путями, какими угодно средствами — и хорошими, и плохими — пытается достать денег, чтобы дать взятку, чтобы его взяли на работу, чтобы летать, летать, летать. У него есть и хорошее, потому что он снова пытается подняться в воздух и рассказывает об этих самолетах как о каком-то чуде, и в то же время он женился на девушке из-за того, что она ему дает деньги, чтобы он каким-то образом получил работу. И когда у него все это рушится, он готов буквально на все. В конце концов он превращается в нормального, такого же, как и люди, которым он служит, человека — жестокого, лживого и т. д. А в начале в нем было очень много хорошего. Начинается этот спектакль с того, что этот безработный летчик пытается повеситься, но у него, к счастью, ничего не получается, а иначе спектакль нужно было бы заканчивать в начале. В этом спектакле я в конце второго акта, в самом кульминационном моменте, пою песню. Я вам ее, вероятно, покажу позже.

Так что видите — в театре с самого начала было тяготение к поэзии и музыке. Ну а в период, когда мы начинали, вообще поэзия была на самом первом месте, и было время, когда поэты выступали в Лужниках и в Политехническом, и достать билеты было невозможно, и люди рвались, ломали двери, били стекла, чтобы только послушать поэтов.

Такое явление вообще только у нас можно видеть, потому что в других странах интерес к поэзии не особенный, а у нас всегда, во все века, во все десятилетия было необыкновенное тяготение людей к поэзии, а к песне — тем более, я даже об этом и не говорю.

И вот мы лет, наверное, девять тому назад в нашем театре пригласили Андрея Вознесенского, чтобы он написал, вернее, подобрал несколько стихов, чтобы сделать поэтический спектакль. Он подобрал, мы поставили в меру нашего таланта и хотели сыграть этот спектакль всего один раз — в Фонд мира. И сыграли — минут сорок играли мы, а потом сам Вознесенский читал свои стихотворения.

Был большой успех у этого спектакля. Но когда спектакль кончился — значит, его надо прекращать играть? Вознесенский все время в отъездах, он вольный человек, поэт, ездит то на периферию, то в Вашингтон, он не может работать в театре. Ну и мы решили играть этот спектакль сами, потому что публика просила не прекращать. И вот теперь прошло уже девять лет, мы сыграли уже восемьсот раз этот спектакль. Он нам очень нужен, мы его не прекращаем играть, хотя иногда сходишь с ума: в восьмисотый раз произносить одни и те же стихи и тексты и петь одни и те же песни—это невмоготу. А этот спектакль нам нужен по многим причинам: во-первых, всегда прекрасно, когда со сцены звучат стихи, а во-вторых, мы находимся на хозрасчете, значит, нам нужно… А этот спектакль нас кормит, потому что мы его играем в десять часов вечера — в семь идет один спектакль, а в десять мы играем вот эти самые «Антимиры». Идет этот спектакль полтора часа без перерыва, и вот уже восемьсот раз мы играем, а зрительные залы полны, никто никуда не уходит.

Ну а для того, чтобы нам не было все-таки так скучновато играть одно и то же, мы его все время обновляем. И вот недавно, год примерно тому назад, Вознесенский написал специально для меня новые стихи, на которые я сделал музыку и исполняю в этом спектакле. Называется эта песня «Песня акына».

Не славы и не короны…

Этот спектакль, я думаю, мы еще будем долго играть. Но у нас уже был один спектакль по произведениям Андрея Вознесенского, тоже поэтический спектакль, назывался он «Берегите ваши лица». Этот спектакль, к сожалению, не идет у нас в репертуаре, потому что он отправлен на доработку. Мы его дорабатываем уже довольно долго, и, выйдет он или нет, я пока не знаю, но будем надеяться. Он был очень красивый, этот спектакль, он был шагом вперед по сравнению с «Антимирами». Там на сцене был сделан нотный стан — светящийся задник и опущенные штанкеты, которые делали нотную линейку. И мы на этих самых штанкетах сидели, поджав ноги — как ноты. И под мою песню — я ее сейчас не помню — там такая была песня:

Я изучил все ноты от и до…

И вот мы в это время на нотных линейках перераспределялись, и играла в соответствии с этим музыка — то вальсы, то какие-то быстрые мелодии. Потом эти штанкеты, эти пять линеек, превращались в трибуны стадиона, мы сидели там, кричали, шли стихи «Левый крайний, левый крайний». А потом я играл старуху и собирал бутылки после матча.

Спектакль был действительно очень красивый, там много стихов звучало, мы с Борисом Хмельницким написали музыку ко многим стихам Вознесенского, и некоторые стихи, которые были просто стихами, стали песнями, и их стали исполнять — спектакль не идет, а их исполняют с эстрады. Например, «Вальс при свечах» — это песня, которую мы написали с Борисом Хмельницким.

Ну вот. Мы решили не терять эту поэтическую линию и все время ее продолжали. И поставили спектакль, который называется «Павшие и живые». Это спектакль о поэтах и писателях, погибших в Великую Отечественную войну или оставшихся живыми, но которые жили во время войны и писали о ней. Из ныне живущих—это Слуцкий, Самойлов, Межиров, Симонов, Сурков (там поется «Землянка»), а из погибших — Кульчицкий, Коган, который вызвался возглавить поиск разведчиков в сорок втором году и погиб, и похоронен на сопке Сахарная Голова, — молодые ребята, двадцатилетние, которые остались там, на полях сражений. Вот чтобы отдать дань им, мы поставили этот спектакль. Он сделан тоже необычно интересно.

Вообще, я вам хочу сказать, что образность поэтическая свойственна не только нашим спектаклям, которые мы делаем на стихах. Даже в прозаических, в «нормальных» пьесах введено очень много песен и стихов, и, кроме всего прочего, сам строй, само оформление — все имеет отношение к поэзии. Там есть и метафоры, и символы, и образность. Для каждого спектакля придумываются специальные декорации, специальный образ. Если вы пойдете в другие театры, вы можете увидеть рисованные задники, построенные павильоны, и в этих павильонах и задниках небо, например, намалевано. Можно играть и Чехова, и Островского, и Горького, и кого угодно. У нас — нет, у нас каждый спектакль можно играть только в его декорациях.

Возвращаюсь к «Павшим и живым». Для меня этот спектакль был дорог не только тем, что я играл там несколько ролей. Я играл там поэта Кульчицкого, погибшего в сорок третьем году, я играл там в новелле «Диктатор-завоеватель» Чаплина, потом—Гитлера, а потом играл замечательного нашего поэта, который умер через несколько лет после войны, Семена Гудзенко. Это один из самых блестящих военных поэтов. Он пришел к Эренбургу в самом конце войны после ранения и госпиталя и сказал: «Я хочу прочитать свои стихи». Эренбург пишет в своих воспоминаниях: «Я приготовился, что сейчас опять начнутся эти стихи о танках, о фашистских зверствах, о которых много тогда писали, и сказал: «Ну почитайте». И вдруг он начал читать стихи. И он настолько обалдел, Эренбург, что носился с этими стихами, бегал в Союз писателей, показывал их всем. И стихи эти напечатали, потом сделали книжку, и выяснилось, что это—один из самых прекрасных военных поэтов. И в пятьдесят четвертом году он случайно умер — по-моему, сбитый машиной, я даже не помню сейчас, от чего. Но Эренбург по этому поводу написал: «Было такое чувство, словно его сейчас, через десять лет, настиг долетевший с войны осколок». Вот его стихи я вам хочу почитать… (Читает.)

В каждом нашем спектакле мы играем по нескольку ролей. У нас такой театр, что мы играем без грима, не клеем себе усов и бород, а выходим со своими лицами. И зритель, видя условные декорации, понимает, что никто его не пытается обмануть, сказать: «Вот, вы знаете, это мы в настоящем играем! Это небо — настоящее! Если тут фабрика— она настоящая!..» Нет, у нас все сделано условно. Если это фабрика — люди поворачиваются, делают такие движения ритмичные, и зрительный зал очень охотно идет на эту игру. Это же, в конце концов, не важно, важны взаимоотношения между людьми и что там происходит, верно? И поэтому мы играем по многу ролей, переодеваемся, выходим на сцену в другом образе со своим лицом. И никто не недоумевает, а все считают, что это так и нужно, так возможно. Бывает реалистический театр, а бывает условный, вот у нас — условный.

Так вот когда я играю Гитлера в новелле «Диктатор-завоеватель», по двум боковым дорогам выходят немецкие солдаты с закатанными рукавами и поют песню. Это была первая песня, первые стихи на музыку, которые я написал для нашего театра по заказу нашего главного режиссера. Заключил даже договор, и вот эта песня впервые прозвучала со сцены. Называется она «Песня немецких солдат» («Солдаты группы «Центр»); может быть, вы ее знаете.

Солдат всегда здоров, солдат на все готов…

Я написал еще несколько песен, стали меня просить, и стал я писать стихи, песни, даже небольшие сцены в наш театр. И когда про это дело узнали — что я пишу для театра, — мне стали предлагать и для других театральных коллективов: «Современника», Театра сатиры, МХАТа и т. д. Я, честно говоря, неохотно соглашаюсь, потому что я считаю: жанр авторской песни, вернее, стихи на музыку — это самостоятельный жанр. Его нельзя путать и равнять с эстрадной песней, это совсем разные вещи. И во всем мире это уже делается много лет, а у нас с трудом воспринимается, что человек сам пишет тексты, сам пишет музыку и сам исполняет.

В московском Театре сатиры Плучек ставил спектакль по произведению Штейна «Последний парад». Спектакль прозаический, нормальная драматургия, но такова тяга к поэзии и к музыке, что мне были заказаны еще во время написания пьесы несколько песен. И одну из них, очень известную теперь всем зрителям и слушателям, потому что она была на пластинке, я писал специально для спектакля «Последний парад». А песня эта называется «Утренняя гимнастика».

 

Вдох глубокий! Руки шире!..

Тем временем в театре мы продолжали делать поэтические произведения. Сразу же после «Павших и живых» была поставлена драматическая поэма Сергея Есенина «Пугачев». Как видите, мы эту линию продолжали и продолжаем до сих пор, но это и до нас делали — и в тридцатых годах, и в двадцатых годах. Пытались делать поэтические спектакли, и существовал театр «Синяя блуза»: люди и тогда тянулись и хотели слушать поэзию со сцены — сыгранную поэзию…

И вот Мейерхольд в своем театре хотел поставить спектакль по произведению Есенина «Пугачев». Но тогда был жив Есенин, а Есенин был человек упрямый, скандальный, пьющий, поэтому он не особенно разрешал вольно обращаться со своими стихами. Он наотрез отказался что-либо исправлять, ни одного слова не согласился выкинуть.У них был конфликт. А несколько лет назад был еще жив Николай Робертович Эрдман, замечательный наш писатель, сатирик, драматург, который писал для театра и для кино. Он был замечательный человек, из «последних могикан», прекрасный старик. Он работал тогда с Мейерхольдом и Маяковским, очень дружил с Есениным, показывал, как Есенин читает. Был у нас часто в театре и написал в спектакль «Пугачев», который у нас шел, интермедии. Так вот, он вспоминал, что злые языки говорили, — это не только оттого, что Есенин упрямился и не хотел переделывать ничего, но еще и оттого, что сам Мейерхольд не особенно был уверен в том, что он верно решил, как этот спектакль ставить. А спектакль трудный.

Вот сейчас современные поэты считают, что драматическая поэма Есенина «Пугачев» слабее, чем другие его произведения, именно с точки зрения поэтической. Ну я так не считаю. Там есть такая невероятная сила и напор, у Есенина, она на едином дыхании написана. Так, вздохнул, выдохнуть не успел — а она уже прошла. Все его образы, метафоры, иногда похожие,—он там луну сравнивает с чем угодно, он говорит «луны мешок травяной», «луны лошадиный череп», и Бог знает, что с луной он там делал. Он тогда увлекался имажинизмом, образностью, но есть в ней невероятная сила. Так, например, у него повторы, когда он целую строку произносит на одном дыхании, одним и тем же словом: «послушайте, послушайте, послушайте!» Он пользуется разными приемами, чтобы катить, катить как можно быстрее и темпераментнее эту самую поэму.

И вот Любимов — ну, кроме того, что он один из первых режиссеров мира, он обладает и другими достоинствами: он пишущий человек, а плюс ко всему прочему он хорошо очень видит и рисует, он придумал оформление «Пугачева».

Этот спектакль необычайно чистый, мы его сейчас играем с наслаждением, хотя сначала сопротивлялись. Потому что на сцене стоял деревянный помост, сбитый из грубых досок, впереди стояла плаха, воткнуты два топора, лежала цепь, и мы, полуголые, в парусиновых штанах, босиком играем на этом станке.

Наклонный станок, на нем стоять довольно трудно, а по нему надо бегать и всячески кувыркаться. Мы скатываемся к плахе, а в плаху мы все время втыкаем топоры, поэтому там то занозы, то сбиваешь себе до крови ноги. В меня там швыряют цепями, однажды просто избили до полусмерти. Новых актеров ввели, а они не умели — там нужно репетировать, нужно внатяжку цепь, а они просто били по груди настоящей металлической цепью. Топоры настоящие, падают… Одним словом, неприятностей было много, но все-таки мы освоились, и сейчас уже прошло семь лет, и спектакль идет редко. А мы уже тоскуем, уже хотим играть «Пугачева».

В этом спектакле я играю роль Хлопуши. Это самое ответственное дело у меня, потому что Есенин больше всего из своих стихов любил вот этот монолог Хлопуши,

беглого каторжника Хлопуши из поэмы «Пугачев». Сам он его читал, и есть воспоминания современников… например, Горький рассказывал о том, что он видел, как читал Есенин этот монолог, и что он до такой степени входил в образ, что себе ногтями пробивал ладони до крови — в таком темпераменте он читал каждый раз…

Значит, я говорил о том, что интерес к поэзии и музыке все время присутствует в театре, а в наше десятилетие — особенно. Поэтические спектакли появились не только у нас, в Театре на Таганке, но сразу же и в Моссовете поста¬вили, и в Театре Пушкина, и в Ленинграде—«Драматическая песня» у Товстоногова с молодежью, и все это идет и распространяется.

И вот в «Современнике» меня попросили написать несколько песен для абсолютно нормального драматического спектакля «Свой остров,» который написал один эстонский драматург. Главную роль в этом спектакле играл Кваша. Я им написал несколько песен, и там придуман другой ход, для того чтобы вставить поэтические произведения в текст.

Вы знаете, очень странно иногда звучат теперешние так называемые мюзиклы, которые вошли в необыкновенную моду. Вообще, это все больше и больше завоевывает сейчас сцену и кино — мюзиклы. Человек разговаривал, разговаривал и вдруг запел. Меня это раздражает, честно говоря: чего он поет, когда можно говорить? И потом, дело в том, что этот жанр — это же американцы начали делать. Лучше, чем «Вестсайдская история», мы пока ничего не сделали. И наверное, нам надо делать свое. То же самое касается и многих наших эстрадных ансамблей. Они подражают, а своего не придумали. А вот «Песняры» придумали свое, и посмотрите, как они прекрасно работают.

Я думаю, нужны новые поиски для выражения и поэзии и музыки в кино и в театре. Есть удачные опыты. Вот, например, из своих работ в кино я считаю удачной (для себя, как автора текста) — это фильм «Вертикаль», где песни не входили в канву — это тоже такой прием, — а звучали рядом и все время подвигали людей дальше, дальше и дальше. Фильм, может быть, слабее, чем хотелось бы нам самим, потому что горы намного величественнее и прекраснее, чем то, что получилось в фильме. Но песни… Мне ведь не заказывали песни к фильму, я их написал просто потому, что я находился в горах два с половиной месяца, лазал по ним, ходил с альпинистами, познакомился с этими удивительными людьми. Они родились сами, а потом вошли в фильм, и вы видели, как остроумно поступил режиссер: для раскрытия общего образа картины он эти песни сделал отдельно. Например, уходят альпинисты в горы, идут виды, прекрасные виды этих гор, и звучит песня, совсем отдельно. И вам изображение не только не мешает слушать, а наоборот — помогает. И потому эти песни имели такую популярность и так широко они исполнялись, даже другими певцами.

Ну а в театре это сделать намного сложнее, поэтому в «Современнике» в спектакле «Свой остров» Игорь Кваша выходит со сцены, чтобы как-то себя «отрубить» от действия, уходит в угол и начинает отдельно, с гитарами, петь эти песни. Вот две песни из этого спектакля я вам покажу. Одна называется «Я не люблю».

Сейчас… Что такое случилось у меня с гитарой?..

Я не люблю фатального исхода…

Там же, в этом спектакле, звучала одна шуточная песня. Там идет разговор по ходу действия о том, что один молодой человек хочет жениться на девушке, против которой сильно возражают родители. А в это время Игорь Кваша выходит и начинает петь такую песню (вы ее тоже, может быть, знаете):

В желтой, жаркой Африке…

 

У многих песен, у многих стихов очень странная судьба. Например, они написаны просто так, потом попадают в спектакль или в кино или попадают на пластинку. Так случилось с одной из моих песен, которая называется «Песенка о переселении душ, или Об индуизме». Вот такая есть шуточная песня.

Кто верит в Магомета, кто — в Аллаха, кто — в Исуса…

Старенькое не хотите? А зачем приходите? Надо меньше магнитофоны слушать. Тогда все будет новенькое.

Когда приглашают в кино, то очень часто предлагают вместе с тем, чтобы исполнять роль, еще и писать песни и стихи. Я почти все время раньше соглашался на это дело, да и до сих пор продолжаю соглашаться, но у моих песен Довольно сложная судьба, даже в кино. Потому что я обычно никогда не пишу вставных номеров. Иногда, редко, если я сам играю и моему персонажу нужно походу взять гитару  и что-то исполнить, я пишу — для себя.

Так что есть такой прием, когда во время действия вдруг  человек берет гитару и начинает петь. И вот я хотел бы, чтобы сейчас вам показали один маленький фрагмент. Я вообще не работаю с фрагментами фильмов никогда, потому что все-таки от этого попахивает такой… ленью. Потому, что человек вышел на сцену — он должен делать то, что он может: говорить, петь, читать стихи, верно? А то, что снято, — это уже раньше было сделано. Но для маленькой паузы — себе и для того, чтобы восстановить у вас в памяти фильм, я вам покажу маленький фрагмент из «Хозяина тайги». Этот кусок, когда мы с нашим актером Валерием Золотухиным разговариваем в палатке и даже вместе поем. Вот, это один из немногих опытов, когда—просто вставной номер. Посмотрите, пожалуйста.

На реке ль, на озере…

Вот здесь персонаж сам исполняет песню, она не звучит за кадром.

Я очень люблю, когда мои песни, которые я пишу специально для фильмов, звучат на титрах или в конце картины, или на каких-нибудь видах, чтобы действие, то, что происходит на экране, не отвлекало вас от содержания песни. Потому что я всегда пишу песни, чтобы они могли жить и самостоятельно, не только на сцене или на экране.

Было у меня в жизни большое радостное событие, когда я впервые написал песни для фильма. Это был фильм «Я родом из детства», фильм о войне. Играл я там капитана-танкиста, горевшего в танке. Песню из этого фильма «Братские могилы» я вам спел в самом начале. Но в этом кино вообще очень интересно поступили с моими песнями. Например, песня «В холода, в холода», которую вы тоже, наверное, знаете, на пластинках она была…

В холода, в холода…

Эта песня звучит на пластинке, которая играет во время сцены. А потом песню «Братские могилы» поет Марк Бернес, с которым мы дружили, когда он был жив. Он был замечательный певец, великолепно работал с песней… И мы хотели, чтобы был голос, узнаваемый еще со времен войны.

Я пишу очень много военных песен, и меня часто спрашивают: «Почему все время ты возвращаешься к военной теме, когда сам не воевал?» Мы просто дети военных лет, мы как бы довоевываем, и я продолжаю писать эти песни. А вот о воздействии поэтической песни в кино на людей я хочу вам рассказать эпизод, связанный с этим фильмом.

 

Когда пустили фильм «Я родом из детства»… Там есть такой эпизод: стена, и возлагают венки на могилы неизвестных солдат. Сорок пятый год, только что освободили Минск, подходят какие-то женщины, кладут венки, и звучит песня «Братские могилы». И вот, мы получили письмо на студию: одна женщина, потерявшая память, когда у нее на глазах расстреляли двух сыновей, у нее было очень плохо со здоровьем и т. д. — она посмотрела фильм и написала нам: «Я вдруг узнала место, где произошло это страшное событие», к ней вернулась память.

Конечно, этого места не было, мы его построили, это была стена, выложенная из старых кирпичей, вся выщербленная снарядами и пулями, звучала эта песня голосом Бернеса — и ей показалось, что это то самое место.

Еще я хотел вам показать одну песню, которую я совсем недавно написал. Вот, кто просил новую. Я сейчас спою новую. Эту песню я написал для спектакля «Звезды для лейтенанта». Я часто пишу о погибших друзьях, хотя у меня не было друзей, которые погибли в войну. Но я обычно пытаюсь писать песни изнутри, от имени людей, которые были во время этих событий. Вот послушайте песню о летчике.

Всю войну, под завязку, я все к дому тянулся…

Благодарю вас за то, что вы так принимаете серьезные песни. Вы знаете, у меня всегда как-то на душе тепло от этого, я готов петь сколько угодно, когда людей интересуют и серьез и шутки. Я обычно всегда перемешиваю это и в рассказах своих, потому что можно так построить рассказ, чтобы вы и не очень устали, и не очень успели отдохнуть.

Я чуть-чуть вернусь к театру. Мы продолжали наши поэтические спектакли и сейчас снова к ним вернулись. Мы сделали спектакль о Маяковском, в котором пять человек играют разные его грани. Я играл одного из Маяковских, его поэзию протеста, где он сердился и ругался. Там был лирический Маяковский и т. д. Там тоже было очень много музыки, которую мы сами написали в спектакль.

Наконец, недавняя премьера театра — спектакль «Товарищ, верь!» — по произведениям Пушкина. Причем опять несколько человек играют Пушкина—это же мы придумали, так что сами у себя и украли. Четыре или пять человек, причем не играют его, а вот начинается спектакль так: выходят с двух сторон сцены несколько актеров, идет такая освещенная полоса посередине сцены, мы выходим и все кидаем в эту полосу письма, и письма летят, как осенние листья, в это время звучит песня Булата Окуджавы:

А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеевичем поужинать

в «Яр» заскочить хоть на четверть часа…

А потом каждый из актеров поднимает письмо, раскрывает, начинает читать. Мы не пытаемся играть Пушкина, никого в гриме Пушкина нет, а все со своими лицами отдаем дань этому самому великому поэту русскому — Александру Сергеевичу Пушкину.

Мы делали спектакль по произведениям Евтушенко, он назывался «Под кожей статуи Свободы», даже задумали спектакль сделать по моим песням. Как он будет называться, я еще не знаю, во всяком случае, придумаю оформление в театре, и там будет двадцать или тридцать вещей, которые будут связаны, чтобы прошло лет двадцать времени. Скажем, с конца пятидесятых годов до теперешнего времени охвачено песнями. Когда это будет, вы, наверное, об этом узнаете: тогда я буду его возить во все места, может быть, доведется приехать к вам и показать его.

 

Ну вот, я закончил с театром, и только еще несколько слов о кино. Недавно я написал несколько песен в фильм «Бегство мистера Мак-Кинли». Но, к сожалению, то, что вы увидите на экране, ничего общего не имеет с тем, что было в самом начале. У меня из-за того, что я пишу песни отдельные, песни-баллады, которые могут существовать отдельно от фильма, иногда случается так, что они не монтируются с фильмом. И вот, я написал девять баллад. Написано вот такими буквами, что я их пою, люди, которые любят, идут смотреть фильм и разочаровываются, потому что я — как черт из бутылки вначале и потом так же — в конце, через два с половиной часа. Я был очень этим расстроен и даже одно время сказал, что совсем не буду писать ничего для кино.

И все-таки мы рабы своих привычек, и человек, который вступил на путь писания стихов для пьес и кино, уже с него сойти не может. И у меня недавно опять была большая потеря. Я написал шесть баллад для фильма «Робин Гуд», который только что снят на Рижской киностудии, написал музыку к этому фильму. И когда посмотрел фильм… Правда, мне-то сказали, что фильм хуже, чем баллады, поэтому баллады надо убрать—фильм-то не уберешь. Ну это лестно все, но очень печально, потому что я очень много вложил в эти баллады. Время другое, мне хотелось отдать дань своим юношеским впечатлениям: мы видели Эррола Флина, американского актера, который играл Робин Гуда, скакал на коне, одной стрелой десятерых пронзает, попадает в чужую стрелу, и вообще удивительный был артист. Но мы это уже видели, а хотели сделать кино немножко другое: да, стреляют, но ведь это — смерть, и кровь льется, и не от хорошей жизни они в лесу скрывались, все эти вольные стрелки, и т. д.

Я написал несколько песен, если хотите, я одну из них вам покажу. Называется она «Баллада о погибших лебедях». После сцены, когда выходят десять лет не видевшиеся влюбленные, только что их обвенчали, — они вышли а их застрелил оскорбленный рыцарь. И они лежат с двумя стрелами в груди, и звучит такая песня:

Трубят рога, скорей, скорей!..

Это был опыт написания лирических песен, я их почти никогда не писал, и вот в этом фильме они были. Но я думаю, что они не пропадут — я сделаю обязательно пластинку, обязательно выпущу их, они будут звучать, и вы их услышите.

Но я все-таки надеюсь и дальше сниматься в кино, сейчас я снимаюсь в фильме «Арап Петра Великого». Ну и так как уже грешно, если я снимаюсь, не использовать меня как человека, который пишет песни, то и здесь мне предложили написать две баллады — для более полного, что ли, раскрытия человека, которого я играю. Сценарий написали замечательные драматурги Фрид и Дунский. Я работал по их сценарию в фильме «Служили два товарища», они много написали: «Красную площадь», «Жили-были старик со старухой»… И в этом фильме я играю роль именно арапа Петра великого, Ибрагима, прадеда Пушкина. Я в черном цвете там, меня красят. Иногда видно, что я черный, иногда — нет, свет все съедает. Должен вам сказать, что самое неприятное во время съемок — и на морозе мы там раздетые, но все можно перетерпеть, но вот в этой черной ваксе сниматься — это мука, потому что она смывается очень трудно, потом ее и губкой трешь, лицо до крови почти…

Но скоро уже кончится, я думаю, что скоро вы увидите фильм и услышите. Там я пою одну песню. А «Разбойничью», может быть, я буду петь, может быть, Золотухин, который вместе со мной снимается, играет моего слугу. Вот со мной вы встретитесь на экране, я думаю, что летом, потому что сейчас как раз мы заканчиваем съемки этого фильма.

 

Теперь я спою вам несколько песен, которые я исполняю в концертах, они звучали и в спектаклях и в фильмах. Например, судьба такой песни, как «Москва — Одесса», тоже очень интересна. Я писал ее для спектакля «Последний парад», и она там была, а потом она появилась на пластинке.

В который раз лечу «Москва — Одесса»…

Спасибо. Я не ухожу, я еще не ухожу.

Так как я много работал для кино и писал для кино, и снимался в кино, и песня мне всегда помогала, а не мешала, то кино меня натолкнуло на одну такую песню. Я ее исполняю обычно тогда, когда меня киношники просят выступить вместе с ними во время праздников кино — как шутку.

Себя от надоевшей славы спрятав…

Спасибо.

Песня называется «Дальний рейс». Я написал две песни для фильма Одесской киностудии о дальнорейсовиках. Так, к сожалению, только одна вошла, я вам спою — «Случай на дороге».

Я вышел ростом и лицом…

Спасибо. Жалко время терять на это дело, поэтому…

Я хочу вам спеть песню, которая называется «Диалог в цирке». Эта песня сейчас очень популярна и, наверное, опять зна… Да что же такое, не успеешь написать—а уж все… Очень сложно работать, знаете, дорогие, когда приходишь, а все тебе текст подсказывают. Ну что ж, значит, так: «Диалог у телевизора», а по телевизору — цирк.

— Ой, Вань! Смотри, какие клоуны…

Хотел я вам показать небольшой ролик из «Вертикали», а потом подумал, что не стоит — зачем ролик, когда самому можно работать. Поэтому я сейчас спою песню, она тоже довольно давно написана, но, может быть, вы ее не знаете— другая песня о горах. Называется она — «Ты идешь по кромке ледника».

Ты идешь по кромке ледника…

Спасибо. Благодарю вас!

Дорогие зрители, прекрасные, как всегда, — потому что для вас и работаем. А я ведь на бис никогда не пою. Знаете, почему? Потому что это обман. Все знают, сколько артисты споют, просто они уходят раньше времени а потом появляются, чтобы вы сказали: «Какой он милый, симпатичный, мы его просили — он остался».

Я никогда не недовыполняю план, я всегда перевьполняю. Или-норму. Я все закончил, все рассказал вам. Тема моей лекции неисчерпаема, о ней можно разговаривать очень много, и много раз, и по-разному. Поэтому я еще, наверное, к вам приеду.

Спасибо вам большое!

6 комментариев

  • Андрей

    Вообще-то это стенограмма концерта Владимира Семёновича Высоцкого в Ивантеевке 23 января 1976 года.

  • annablagaya

    Андрей, спасибо за уточнение. А согласно какому источнику 23, а не три дня спустя? Я еще раз сверю дату (в книге, откуда я взяла этот текст, насколько помню, было именно 26-е. Но вдруг моя опечатка?)
    P.S. Должна еще с сожалением отметить, что в тот момент, когда я решила поделиться этой стенограммой на своем сайте (это было несколько лет назад), я не осознавала, что могу нарушить права наследников. Своим комментарием вы напомнили мне о существовании этой страницы, и я несколько озадачена — что с этим делать… С большим удовольствием дала бы ссылку на стенограммы на официальном сайте, принадлежащем фонду Высоцкого (но пока такой ссылки на офиц. сайте — со стенограммами — не нашла, очень жаль).

  • Владимир

    Запись точно не 23 января 1976 года. Есть запись 23 января 1976 года. Я был на том концерте, близко, но не соответствует. Скорее всего это концерт 26 января.

    • annablagaya

      Владимир, как завидую Вам. Дорого бы дала, чтобы оказаться на таком концерте) Спасибо за уточнение.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.